Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 23)

Для этой цели и нужен был Владимир Святославич, которого считали не без оснований «своим»: место ему в планах новгородских знатных мужей было уготовано не в Новгороде, а именно на золотом столе Киевском! «Свой» князь должен был обеспечить новгородцам широкие преференции и во внутренней, и во внешней торговле. Русские гости ведь приходили в Константинополь не с западноевропейским товаром (таковой в столицу Империи прибывал из Италии), а с отечественным: железо, зерно, пушнина, мед, воск и прочие богатства Руси неизменно пользовались спросом у ромеев. Какие же сказочные прибыли открывались перед новгородскими знатными семьями, если они получили бы через «своего» князя право на монопольную торговлю с Империей, а отечественный товар «на корню» скупали бы и у псковских кривичей, и у смолян, и у радимичей, и у дреговичей, и у всех прочих! Именно этим объясняется «обхаживание» Владимира, на которого новгородцы имели далекие виды и прочную надежду. От этой роли Владимир не мог быть свободен, ему просто некуда было деваться, без защиты Новгорода он не имел шансов не то чтобы преуспеть, но даже шансов выжить.

В контексте этого замысла становится понятной и политика Новгорода. Усобица должна была на первом этапе избавить Киев от возможной узурпации власти сильной политической фигурой, сама гибель которой даст старт к усобице. Убийство Люта Свенельдича сделало и то, и другое: и сохранило в Киеве слабую фигуру Ярополка, и спровоцировало усобицу. На втором этапе Киев следовало освободить от самого Ярополка, и от «святославовых ветеранов». Освобожденный от легитимной власти стольный город становится немедленно ареной схватки между удельными Святославичами. Эта война – третий этап. И в нем новгородцы должны не спешить, а держаться в стороне, давая армиям прочих уделов либо уничтожить друг друга, либо тотально ослабнуть. На четвертом этапе Новгород, сохранивший свои силы, заявит свои права и посадит в Киеве «своего» князя, т. е. Владимира Святославича. «Сильных аргументов» против него у безмерно ослабленных усобицей уделов не будет.

План хорош, но он уже на втором этапе дал сбой. Овруч не стал «могилой» для Ярополка – он стал «могилой» для удельных дружин, в том числе и для новгородской. Вместо войны на далеком юге, не берегах Днепра, война стремительно и неожиданно придвинулась к Волхову. Армия, возглавляемая Свенельдом, не встречая на пути сопротивления, приближалась к Новгороду. Надо полагать, это были нелегкие дни для творцов новгородской политики и для рядового посадского населения. Для Владимира с Добрыней, впрочем, тоже. Казавшийся неизбежным погром Новгорода означал для них потерю всего: им оставалось либо бегство, либо гибель. Свенельд был исполнен намерения раз и навсегда покончить с мятежным Новгородом. Однако Свенельд умер: он был стар, и его кончина от бремени лет и забот видится вполне естественной. Но нельзя исключать и того, что уйти из этого мира ему помогли, ибо он вопреки возрасту был слишком силен, энергичен и опасен. Тот, кто участвует в «большой политике», особенно на ее переломных моментах, всегда должен быть готов и к такому исходу. Планы Свенельда, если они были, погибли вместе с ним. Вместе с тем качественно изменилась и ситуация.

Армия, лишившись вождя, уже вошла в новгородские земли и приближалась к городу, но ясности, что ей следует делать, не имела. Как любой потенциальный узурпатор и диктатор, Свенельд привечал верных исполнителей и старался избавляться от любых сильных фигур в своем окружении, справедливо видя в них опасных конкурентов. Ситуация классическая за историю человечества во все времена и во всех странах: если она и давала сбой, то только для того, чтобы доказать, что на смену одному хищнику придет иной, более сильный, осторожный и беспощадный.) Исполнители не приучены к творческой инициативе. Наличие такой инициативы вызывает законное подозрение патрона. Без своего лидера они теряются и способны лишь на действия инерционные. Эти исполнители, конечно, профессионалы в своем деле, т. е. отменные тактики, без стратегического мышления. Что им было известно о целях похода от Овруча к Новгороду? То, что следует Новгород «привести под руку Киева» и «покарать мятежников». Но сжечь город отнюдь не означает, что будет поставлена завершающая точка в деле: террор – средство сильное, но иногда дающее и совершенно обратный эффект, нежели полный паралич воли противника к сопротивлению. Безотказно террор действует там, где зенит развития пройден и в обществе «бал правят» субпассионарии, т. е. исповедующие антигероические принципы, тяготеющие к комфорту и мирному сосуществованию. Но Руси еще до этого далеко, так как процесс созидания указывает на высокую позицию пассионарности.

Итак: надеяться на быструю победу не приходится – ответом на сожжение Новгорода будет тотальная война на севере. Опасна она не только сама по себе, но и тем, что реанимирует активность уделов и усобица разгорится с новой силой. А это никак не в интересах Киева, где уже празднуют победу. В этой ситуации вариант, предложенный новгородцами, был идеальным выходом из положения. Новгород «винился» и «каялся», объявлял об изгнании «введших новгородцев в заблуждение» князя и посадника, Владимира и Добрыню. Нужно было обладать очень сильным желанием и забыть об упорстве и коварстве новгородцев, чтобы в это поверить. Но Киев и в самом деле обладал таким желанием. Исполнители выполняют приказы. Приказы же отдавали те, кто в силу своей юности беден опытом и переполнен самоуверенностью. Ярополк счел себя удовлетворенным и был рад бескровной возможности поставить точку в ненавистной ему усобице. В реальности же он получил только иллюзию мира. Новгород же, во-первых, избег погрома, т. е. сожжения города, разорения всего края, гибели множества людей, в том числе и лидеров знатных родов и, что весьма существенно, сохранял в неприкосновенности свои богатства; во-вторых, получал необходимое время для подготовки к новому удару по Киеву. Новгородцы были упрямы и умели прочно мостить пути к намеченной цели. Они считали, что проиграно сражение, но отнюдь не война! Установка на продвижение «своего» князя в Киеве не поменялась, а просто была отсрочена. Впрочем, и самому претенденту, которому уже было чуть за двадцать (и в самом деле, «возраст не мальчика, но мужа»)[20], нужно было проявить инициативу.

Снабженный полномочиями и средствами Новгорода, Владимир вместе с дядей должны были отправиться в Европу и найти там поддержку. Не дипломатическую – в ней Новгород не нуждался, – а вполне конкретную: нужно было набрать профессиональную дружину, которую можно было использовать как таранный инструмент против Киева. Надо сказать, что сделать это было отнюдь не просто. Положение в Северной Европе было таково, что профессиональные воины были в дефиците и в большой цене. Легко можно было набрать всякий сброд, но, во-первых, новгородские мужи требовали за свое серебро качественный «товар», и ссориться с ними Владимиру в решающий момент своей жизни было бы сущим безумием. Во-вторых, Владимир и сам не хотел абы кого, поскольку от этой дружины напрямую зависела вся его дальнейшая биография.

Нестор, конечно, ничего не написал о том, где Владимир находился с осени 977 по весну 980 года. Срок немалый – два с лишком года. Это время порой вдохновляет на спекуляции относительно путешествия будущего крестителя Руси по Западной Европе. Наиболее излюбленной темой таких спекуляций является пребывание Владимира в Германии и встреча с императором Оттоном II, который и помог с ратными людьми. Сюжет привлекательный также и тем, что кто еще мог бы понять Владимира, как не относящийся к тому же поколению Оттон.

В биографиях русского князя и германского императора и в самом деле много удивительных совпадений, правда, на первом этапе их жизни. Оттон был коронован в 967 году «римским королем» примерно тогда же, когда Владимир, благодаря Добрыне, оказался в Новгороде. Оттону тогда было тринадцать лет, Владимиру – года на четыре или пять меньше.

Оттона короновал в Риме его великий отец, тоже Оттон, заботившийся о подготовке своего сына к предстоящему бремени монарха. Владимир же оказался в Новгороде скорее по воле своей бабки, княгини-правительницы Ольги Мудрой: отцу же было совершенно безразлично, где окажется один из его многочисленных бастардов. Их отцами были люди, ставшие символами своего времени и с течением его превратились в легендарных персонажей истории. Оба были выдающимися воинами. Но на этом их сходство и кончается. Святослава даже с натяжкой нельзя назвать стратегом и строителем государства. Оттон же, прозванный по заслугам «Великим», весь свой огромный дар политика и полководца, всю свою волю и могучий темперамент вложил без остатка в создание империи, отцом которой он и стал, и которая известна в истории как «Священная Римская империя германской нации». Если вся кипучая и сопровождаемая множеством жертв деятельность Святослава оказалась бесплодной, то почти четвертьвековой напряженный труд Оттона Великого ставит его рядом с легендарным Карлом Великим – фигур подобного масштаба и благородства европейское средневековье более не знало. И как разнятся финалы жизни Святослава и Оттона. Один, убежденный язычник Святослав, погиб бесславно, преданный и брошенный, ставший в тягость всем. Другой, истовый христианин Оттон, отошел тихо и мирно во время сбора всех синьоров своей империи, в окружении боготворивших его вассалов, в храме во время мессы. Кончина того и другого почти совпадает – оба покинули этот мир весной 973 года. И тогда же их сыновья испытали на себе впервые всю тяжесть личной ответственности. Иконография русских князей относится к весьма поздним временам и невозможно сказать, в какой мере Владимир перенял внешние черты своего отца. Что же до династии германских Людольфингов, то их прижизненные изображения и описания сохранились. Оттон II, прозванный за цвет волос «Рыжим» (впрочем, все Людольфинги отличались рыжими волосами), низкорослый, узкокостный, несколько женственный, сильно проигрывал своему отцу, человеку хтонического типа, стихийному, громогласному, неимоверной силы и внушительной фактуры, довершаемой крупными и выразительными чертами лица под львиной гривой рыжих волос. Империя боготворила Оттона Великого. Но далеко не все вассалы готовы были признать его столь не похожего на него сына.