Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 22)

Если Овруч не стал могилой для всех Святославичей, то скорее всего они, лишенные своих дружин и парализованные стремительным походом армии Свенельда через всю Русь, сидели по-прежнему в своих уделах под надзором посадников. И, конечно, лелеяли мечту о реванше. Но у них не было опоры и инструмента для того, чтобы свою мечту реализовать. Однако к новой войне они, при удачном обороте событий, были готовы. Возможно, они все встанут под знамена взрощенного новгородцами князя Владимира. Возможно, разделятся – кто-то поддержит Ярополка. Хороши оба варианта, так как на Руси начнется хаос усобицы, в которой верх одержит тот, кто к ней оказался готов заранее, более того, готовил ее. А это – Новгород. Готовить усобицу – это не только спасать свой «козырной туз», отправляя его «за море» и снабжая огромными средствами для покупки наемников. Это и «работа с регионами», а также и «работа с Киевом», чему способствует возобновившаяся торговля. На эту «работу» нужны тоже немалые средства – шел активный подкуп ключевых фигур. В нужный момент все эти «капиталовложения» должны были «сработать». И в самом деле сработают! В 980 году Ярополк столкнется и с саботажем, и с предательством. И погибнет, преданный ближними людьми и своим главным воеводой.

Но за три года до своей гибели картина виделась Ярополку самой умиротворенной. Правда, есть указание на некий драматический эпизод не в «Повести временных лет» (ее автор обходит молчанием 978-й год), а в «Никоновской летописи». Сказано кратко: «Победил Ярополк печенегов и возложил на них дань». На следующий же год князь печенежский Илдея «бил челом князю Ярополку» и просился к нему на службу. Война со степняками – дело долгое, затратное и многотрудное. Даже такие великие государи, не в пример Ярополку наделенные многими талантами и силой воли, как Ярослав Мудрый и Владимир Мономах, тратили на такие противостояния не годы, а десятилетия. А Ярополк сподобился, видимо, как Юлий Цезарь, «придти, увидеть и победить»? Сомнительно. Очевидно, произошла какая-то склока внутри печенежских племен, так как не во всех были ханы, желавшие подчиниться Византии или Руси. Они же сами и разобрались со степными «романтиками», Ярополк же мог формально выступить на стороне своих союзников. Самое большее – выдвинуться с дружиной к степи. Итог – Илдея признает себя данником киевского князя.

Ничто не предвещало случившегося всего несколькими месяцами катастрофического для него конца. Вот, и из Константинополя в Киев прибыли послы с предложением о перезаключении договора «о мире и дружбе». Вот и из Рима навестили великого киевского князя гости от главы Римской церкви папы Бенедикта VII. Он происходил из могущественного рода графов Тускалло-Фроскатти и хотя поддерживал реформы клюнийских монахов, был сторонником т. наз. «проимператорской партии». Это означает, что римские послы вели переговоры не только по религиозным вопросам, но и политическим – о контактах со Священной Римской империей. Разговор мог идти о союзе с юным императором Оттоном II, что вступил на престол (такова уж ирония судьбы) в тот же год, что Святослав погиб на Днепровских порогах и Ярополк смог считать себя пусть и формальным, но главой Руси. Ярополку должно было льстить такое внимание – он оказался в центре большой политической «игры». В Киеве столкнулись интересы сразу двух конкурирующих империй: Византийской и Римско-Германской! Лично для Ярополка это сказалось роковым образом. Ему нужно было не обольщаться прелестями международной политики, а заниматься проблемами внутреннего обустройства собственной страны, сшитой все еще «на живую нитку», где великий князь имеет смутное представление о происходящем на далеких окраинах и не имеет там необходимой силы, чтобы власть Киева там была реальной.

Глава 7. В земле грозных данов

В какой мере Владимир Святославич был самостоятелен на время усобицы Святославичей? Он был уже в том возрасте, когда самостоятельным уже быть можно, поскольку характер, дарования и сфера интересов к двадцати годам определяются вполне. Как и Ярополку, ему не хватало знаний, опыта и, соответственно, реального (а не формального) авторитета. Знаниями и опытом обладал его дядя Добрыня, отношения с которым имели совершенно иное качество, нежели отношения Ярополка и Свенельда. Главное и принципиальное отличие заключалось в том, что Ярополку в своей жизни следовало опасаться Свенельда, жизнь князя и воеводы могли выстраиваться совершенно самостоятельно друг от друга, более того, с развитием событий на весьма коротком промежутке времени им уже следовало опасаться друг друга, но Владимир и Добрыня не дали даже повода усомниться в том, что воспринимают свои личные судьбы неразрывными одна от другой. В той же мере, в какой Владимир на тот период был зависим от Добрыни, и дядя зависел от своего племянника. Можно сказать, что вся жизнь Добрыни заключалась в спасении и возвышении своего племянника. Другое дело, насколько оба они были свободны от объективных обстоятельств, т. е. от драматургии борьбы за власть на Руси и, конкретно, насколько свободны они были от воли Новгорода?

Нет сомнения, что, закрепив Владимира князем в Новгороде в 970 году, Добрыня спас своего племянника. Дело не в том, что он вывез его из Киева, где его, «робичича», ожидала, скорее всего, гибель. Владимир уже давно находился в Новгороде. Это обстоятельство позволило Владимиру и остаться в живых, и, «пройдя смотрины» перед новгородцами (в свою очередь приглядеться к самим новгородцам) и пообвыкнув в непредсказуемом Новгороде, стать там «своим» (во всяком случае, сами новгородцы так считали), что, собственно, и позволило им заявить князю Святославу о своем желании именно его иметь у себя князем. Мог ли, кстати, Святослав тогда, в 970-м году, отказать Новгороду? Теоретически – конечно. Практически – вряд ли. Новгородцы просили себе князем (в дальнейшей истории такое хоть и редко, но будет иметь место) всегда того, к кому уже присмотрелись и даже «воспитали». Учитывая удаленность Новгорода и его взрывоопасность, перечить ему было небезопасно. Святослав, конечно, мог, учитывая его характер, и воспротивиться, но тогда, скорее всего, ему пришлось бы вместо желанных берегов теплого Дуная отправиться на неопределенное время к берегам холодного Волхова. И это при том, что судьба Руси ему была глубоко безразлична. Во-первых, Святослав не желал отвлекаться от главной цели своей жизни, которая лежала на черноморских берегах. Во-вторых, для Святослава вопрос о том, кто будет князем на далеком севере (он ведь был вполне сведущим в делах управления и понимал, сколь ограничены полномочия новгородского князя) являлся все же второстепенным, как, впрочем, думается, вообще им довольно формально расставлялись сыновья по уделам. Назначив по ходатайству новгородских послов Владимира князем в Новгороде, Святослав официально признавал сына Малуши своим сыном и определил его равноправное место в клане Рюриковичей.

Новгороду, месту для жизни и тем более для пребывания в нем князя опасному, Владимир был, без преувеличения, обязан жизнью. Новгород дал защиту. Он же дал и легитимацию. Но новгородцы не знают альтруизма – оказывая услуги, они считают, что тем самым они «покупают» принявшего эти «услуги». Владимир и Добрыня не стали исключением. Тот Владимир, что утверждался в 980-х годах в Киеве хозяином всей Руси, известен нам (здесь можно судить даже не по текстам, а по действиям) как правитель властный, в высшей степени амбициозный, лишенный сентиментальности, скорый на расправу, умеющий ставить долгосрочные задачи и добивающийся их исполнения. Несомненно, таким он стал благодаря годам, проведенным на берегах сурового Волхова. Но вряд ли таковым он был с самого начала. Он, долгие годы находившийся в «загоне», не имевший ничего, в том числе и определенного положения в иерархии и живший в прямом смысле слова «под крылом» дяди и «по милости» новгородцев, вдруг обретает определенность. Вряд ли фантазии отрока Владимира и Добрыни простирались на тотальный передел всей Руси. В первые годы этого не позволил бы Святослав. Сидя на берегах Дуная он намеревался контролировать Русь, исходя из принципа «разделяй и властвуй». Но и после кончины Святослава, когда неизбежность большой войны на Руси становилась все более очевидной, Владимиру едва ли можно было надеяться на великокняжеский стол. Амбиции его, скорее всего, были бы вполне удовлетворены, если бы ему удалось закрепить за собой положение лидера Северной Руси.

Реальное положение вещей было таково, что современнику гораздо легче было поверить в то, что большая война внутри Руси окончательно расчленит не слишком прочную, рыхлую и многоглавую конфедерацию. То, что эта война объединит Русь и укрепит ее государственность, должно было восприниматься современником как фантазия и чистой воды идеализм. Понятны были стремления Киева укрепить власть и сделать контроль над уделами менее формальным. Понятны были стремления окраин: каждый удел, с одной стороны, стремился установить собственную власть в Киеве, с другой стороны, стремился сохранить и даже еще более расширить свою автономию.

Для находившегося на северной окраине Владимира мечта о Киеве была чистой «маниловщиной», и ей он вряд ли предавался – жизнь была сурова и учила реализму, учила именно той реальности, согласно которой «политика есть искусство возможного». Возможным же представлялось закрепиться в Новгороде и, быть может, вовсе окончательно отделиться от Киева. Несомненно, многие новгородцы, даже их подавляющее большинство, будь такая возможность, с радостью и готовностью придерживались бы именно такой политической программы. В последующие века Новгород будет не раз заявлять о своей «особливости», о том, что он «опорочь земли Русской», а потому не случайно московские великие князья, заново воссоздававшие единое Русское государство, видели именно в новгородцах основного и последовательного врага единства. Да, новгородцы были бы не прочь «отложиться» от ненавистного Киева (кстати, еще вопрос, долго ли тогда им нужен был бы «свой» князь), но возможности для этого не было: благосостояние Новгорода слишком сильно зависело от торговли, а равноценного рынка, который бы заменил Византию, не было. И все опять упиралось в Киев, который контролировал выход из Руси на Черное море. Тут положение новгородцев казалось совершенно безнадежным в сравнении с теми уделами, что обступали Киев со всех сторон. Новгород был дальше всех, между ним и Киевом была вся Русь. Вот и ответ: в отличие от прочих уделов, которые вполне удовлетворялись властью над Киевом, Новгороду нужен был контроль как непосредственно над Киевом, так и над всем долгим путем от Ильменя до среднего течения Днепра, т. е. нужен был контроль над большей частью территории Руси. И выходит, что Новгороду нужно было прочное и исправно функционирующее Русское государство, но только такое, которое контролировалось бы именно новгородцами.