Юрий Слёзкин – Кто смеется последним (страница 20)
В пять часов утра Ванбиккер с дочерью возвращались с вечера m-me Колибри. Эсфирь дремала, откинув голову на серый бархат каретки, старик глядел бодро — он твердо держал новый курс. У редакции «Блага народа» он приказал шоферу остановиться. Сотни газетчиков длинной цепью тянулись вдоль тротуара. На грузовики кидали пачки только что отпечатанной газеты.
Ванбиккер крикнул, чтобы ему дали номер. Развернув его и пробежав глазами первую страницу, он внезапно сорвался с места и кинулся вверх, в помещение редакции.
— Батард, — кричал он. — Где Батард? Немедленно вызвать его ко мне!
Некасе, зеленый от усталости, застучал деревяшкой в кабинет редактора.
— Он здесь, господин директор, — бормотал сержант, — m-r Батард еще не ложились.
Ванбиккер ворвался вслед за сторожем, как снаряд из двенадцатидюймового орудия.
— Вы! вы! — кричал он, ничего перед собою не видя. — Кто вам позволил печатать эту идиотскую заметку?
Батард поднял от стола свое усталое, помятое лицо. Пенснэ его запотело. В голове бродили сонные мухи.
— Господин директор, — начал он, приподымаясь.
— Да, да, господин директор! — перебил его Ванбиккер.
— Я — директор! А вы, позвольте узнать, кто такой?
— Я…
— Вы редактор? Вы не редактор, а осел…
— Что?
— Осел, милостивый государь, который ничего не видит дальше своего носа. Как смели вы печатать заметку о Лагише? О каком-то его благоразумии. Как смели, я вас спрашиваю?
— Но у меня есть неопровержимые доказательства, — начал было Батард, придя в себя.
— Доказательства?
Ванбиккер грузно повалился в редакторское кресло. Ноги его дрожали от бешенства. Батард стоял перед ним, как низверженный Саваоф, в ореоле своих седых волос.
— Я полагал бы, господин директор, что раньше, чем говорить со мной в таком тоне, вам следовало бы…
— Мне следовало бы взять вас за шиворот и выкинуть вон — вот что! — отрезал Ванбиккер.
Он не хотел стесняться, не находил это нужным. Батард мог обижаться, сколько ему угодно. Плевать ему на то, что у Батарда какое-то имя.
— Вы погубили наше дело, милостивый государь! Из-за своей дурацкой политики вы забыли интересы фирмы. Фирмы! Слышите вы! которые важнее в тысячу раз всякой политики. Нам нужен был срок до декларации. Понимаете? Франк должен был падать до декларации! Кто просил вас предупреждать события?..
Батард молчал. Пенсне прыгало на его львином носу. Ноги его приклеились к полу, в голове клокотал горячий вихрь. Он поднял было руку… Нет, сама рука, отяжелев, внезапно потянулась к лицу Ванбиккера. Редактор отвел ее с трудом назад.
— Я не позволю, — прохрипел он, едва открывая склеенные губы.
Но Ванбиккер уже встал, повернулся спиной и кричал в трубку.
— Да, да… Начальник полиции? Да! Говорит Ванбиккер! Прошу вас немедленно дать распоряжение конфисковать номера «Блага народа».
— Ну да, мою газету! Мою! Поняли?
И по другому телефону:
— Типография? Задержать отправку. Пустить в машину срочно добавление. Составить… Что? Да, запишите… Опровержение… Что?.. Не будут? Как не будут?.. Отказываются набирать?.. Что?.. Забастовка?..
ТРЕТЬИ СУТКИ
СЦЕНАРИЙ ФАРСА
ГЛАВА ПЕРВАЯ — КАК РЕАГИРУЮТ ЖЕНЩИНЫ
Папа Леру бежал по бульвару Себастополь с такой быстротой, какую он только мог развить при том обстоятельстве, что одна нога у него была короче другой. Папа Леру бежал вприпрыжку, он точно ловил пространство, которое ускользало от него вверх. Под левой рукой он держал толстую пачку листовок, в правой тащил ведерце с клеем. Изредка он останавливался, шлепал кистью по стене, ладонью припечатывал к ней афишку и мчался дальше. Он успел побывать в большинстве типографий крупных газет, а теперь обежал часть торговых помещений, всюду оставляя свой след, — четвертушки красной бумаги, на которой стояло жирно:
СОЦИАЛИСТ-ПРЕДАТЕЛЬ.
Папа Леру с наслаждением отдавался своей работе, Чаще всего ему приходилось висеть где-нибудь между небом и землей, быть сторонним наблюдателем мимотекущей жизни. Теперь он сам направлял ее течение. Правда, улицы были еще малолюдны — автоматические часы показывали шесть утра. К центральному рынку ползли тяжелые телеги, нагруженные овощами, плодами и мясными тушами. Торговки, зябко кутаясь в вязаные косынки, выезжали со своими лотками. Кухарки лениво выползали на очередную охоту. Несколько запоздавших пьяниц вспомнили о том, что их ждет постель. Осенний туман оседал на асфальт чмокающей жижей.
Папа Леру бежал все дальше. Вокруг него неизменно царила тишина. Изредка старик издавал победные крики, нечто вроде трубных призывов, которых сам не слышал. Туман, колеблясь, поглощал глухонемого — красные отпечатки его ладони отмечали его путь:
СОЦИАЛИСТ-ПРЕДАТЕЛЬ.
Кухарки проходили мимо, не читая. Крестьяне, стуча деревянными сабо по мостовой, смотрели в землю, пьяницы останавливались у красных афишек, чтобы, склонив голову, вернуть земле ее пьянящий хмель.
Любопытные должны были прийти позже. В семь часов обратила свое благосклонное внимание на красную афишку m-me Какерлак. Она только что вышла за ворота с корзинкой под рукой. Сон еще не сбежал с ее глаз. M-me плохо спала эту ночь.
— Доброе утро, m-me Ригаду, — крикнула она соседке, переходящей улицу, — а у меня неприятности…
— Какие?
— Вчера вечером мою дочь привезли из театра с вывихнутой ногой. Пришлось позвать доктора. Он вправил ей ногу, но приказал лежать неподвижно несколько дней. Вы представляете себе, что это значит! Несколько дней не двигаться с места, тогда как бедняжка должна, по контракту, танцовать ежедневно. Что вы на это скажете?
— Это ужасно, m-me Какерлак, — возразила соседка. — Надо же случиться такому несчастью… А у меня, представьте, тоже горе! Моя Минет, которую я так люблю, съела все заливное, приготовленное на сегодня. Так-таки вылизала его дочиста!
— А все потому, что вы держите у себя эту противную кошку, — вставила свое подошедшая m-me Берже, — сколько раз я вам говорила…
— Ах, нет, m-me, что вы! — подхватила ее слова еще одна дама, поспешавшая к группе знакомых. — Кошки совершенно необходимы там, где водятся крысы.
— И вот теперь я не знаю, как быть, — продолжала mme Какерлак. — Дочь говорит, что ей могут отказать от места…
— Это вполне вероятно, — отвечала m-me Берже, торопившаяся отвечать даже тогда, когда не знала, о чем идет речь. — Многие домохозяева категорически воспрещают держать в квартирах кошек…
M-me Какерлак всплеснула руками: о каких кошках говорит ей m-me Берже?
— У меня нет никаких кошек!
И в то же время в глаза ей метнулась красная бумажка. Она торчала в том месте, где еще вчера вечером ничего не было. Стоило обратить на это внимание.
— Посмотрите, mesdames, здесь что-то написано!
— Да, красная бумажка, — подхватила m-me Ригаду, самая подвижная из присутствующих.
— Это воззвание, — вставила свое веское мнение m-me Берже.
— Я читаю только лишь воззвания Бурбонов, — возразила дама, пришедшая последней и страдавшая одышкой, — но те печатаются на бело-голубой бумаге!
— «Социалист-предатель», — прочла m-me Какерлак. — «Товарищи, прочтите эту стенограмму, не требующую комментариев…»
Дальше m-me Какерлак читать не могла. Ее придавили к стене новые любопытные.
— Конечно! — кричала в задних рядах одна почтенная особа, размахивая корзинкой. — Это проделки анархистов! Они хотят взорвать Елисейский дворец!
— Долой мошенников, залезающих в наши карманы! — завизжали другие почтенные дамы. — Скоро ничего нельзя будет купить на базаре. Франк падает, цены растут…
— Боши не платят нам контрибуций!
— Они хотят еще отнять у нас колонии!
— Социалисты заодно!
— Колонии нас кормят! Никто их не может отнять!
— Да здравствуют Бурбоны!
— Идем скорее к Центральным рынкам. Сегодня последний день свободной торговли.
— Что?