Юрий Слёзкин – Кто смеется последним (страница 19)

Характерную фигуру Поля Батарда — редактора «Блага народа» — с почтением узнавали всюду. Львиная грива седых волос, густая веером борода, львиный широконозд-рый нос, оседланный золотым пенсне на черной широкой — ленте, открытый лоб с двумя поперечными морщинами, не изменный черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, острые концы отложного крахмального воротничка, широкие чуть приподнятые плечи, прищуренный быстрый взгляд близоруких глаз, уверенная поступь убежденного в своей правоте человека. Таков был Поль Батард, вот уже второй десяток лет ведущий официозный орган центра. Акционеры «Блага народа», из которых главным ответственным издателем был Ванбиккер, могли спокойно положиться на него, зная, что он никогда не свернет с пути, как вол, впряженный в плуг. Поль Батард не знал закулисных махинаций, он даже не знал, что многие статьи, помещенные рядом с его передовицами, оплачивались его политическими противниками. Он не заглядывал на страницу объявлений, которой ведал Франсуа Раке — управляющий конторой, доверенное лицо акционеров. Поля Батарда нельзя было упрекнуть в неискренности, и на любом процессе он смело мог защищать неподкупность и целомудрие своего органа, потому что верил в это сам.

Когда Дюкане подал в отставку и портфель министра-президента предложен был Лагишу — Батард разразился громовой статьей. Он негодовал. Он предвещал гибель Франции. Он призывал всех честных патриотов сплотиться для спасения родины. Он указывал на падение франка, на грозящий финансовый кризис — он угрожающе напоминал об ослаблении французского влияния в Африке, где, с момента объявления автономии колоний, Англия поведет агрессивную политику.

Акционеры «Блага народа» пожимали ему сочувственно руки.

— Мы счастливы, что ваше благородное слово раздается со страниц нашей газеты, — говорили они.

— О, старик Батард знает, когда нужно поднять свой голос, — говорили буржуа за своими прилавками, консьержи в своих креслах, — он настоящий патриот. Вот кому следовало бы быть министром!

И спазмы умиления, довольства собой сжимали им горло.

А на четвертой странице «Блага народа» они с любопытством читали пространную биографию Лагиша и интервью с ним «собственного корреспондента». Лагиш, оказывается, с пеленок проявлял склонность к политике и любовь к свободе. Это бы мальчик с исключительными способностями.

— Такой далеко пойдет, — подмигивая, замечали почтенные читатели.

Для Поля Батарда не существовало компромисса. Он признавал лишь честный открытый бой. Его перо с удвоенной энергией носилось по бумаге — разя, изобличая, клеймя. Последние дни он не покидал редакции. Как неутомимый кормчий направлял он путь своего корабля. Груды окурков валялись на его рабочем столе и полу. Сторож, отставной сержант на деревянной ноге — Некасе — через каждые пять минут носил ему стакан черного чая. Батард глотал его, не глядя, и снова устремлялся на врага. Внизу гудели ротационные машины, в соседней комнате трещали телефоны, сотрудники приходили и уходили, в конторе спали дежурные барышни-переписчицы, часовая стрелка бежала к четырем утра, — Батард все еще не вставал с своего кресла, не снимал рук с рулевого колеса.

Внезапно его заставил поднять голову скрипучий, осевший от сна голос Некасе. Сержант, почесывая голову, стоял перед письменным столом.

— Да-да еще чаю, — машинально ответил Батард, готовый снова приняться за перо.

— С чаем можно бы подождать, — возразил сторож, — стакан-то у вас еще полный, а вот к вам барышня пришла…

Некасе презирал женщин в такой же мере, в какой преклонялся перед Батардом.

— Я сказал ей, что вы ее вряд ли примете…

Редактор снял пенсне, протер его, надел снова и только тогда вернулся к действительности.

— Барышня?

— Так точно.

— Молодая?

Батард сам удивился своему вопросу не в меньшей мере, чем Некасе.

— Молодая, — растерянно прохрипел тот.

— Да.

Они помолчали оба. Потом Батард поспешно схватил перо и стал писать.

— Так как же с барышней? — опять спросил сержант.

— Что?

— Да с барышней. Сказать, что заняты?

— С барышней?

Батард снова положил перо, рванул седую бороду и сказал решительно:

— Если с просьбой — гони в шею.

Некасе крякнул удовлетворенно и исчез, но через минуту появился снова. За ним показалась женская фигура.

— Они по важному делу, — закричал он, точно на боевом поле, пытаясь руками загородить дверь.

Батард свирепо взъерошил волосы.

— Сударыня, я занят.

Но незнакомка стояла рядом. Это была вполне приличная дама, нисколько не похожая на попрошайку. Она улыбалась почтительно и смущенно.

Батард, прищурясь, пытался вспомнить, кто она.

— Простите, господин редактор, — произнесла вошедшая. — Если я тревожу вас в такой неурочный час, то только потому, что дело мое первостепенной важности, не терпит отлагательства. Вы мне позволите?

Она села, все еще с улыбкой глядя на Батарда.

— Прошу вас.

Редактор одернул сюртук, поправил пенсне, смахнул окурок на пол.

— Ступай, Некасе, ты мне не нужен. Итак, я слушаю…

Сержант пошел за дверь, стуча демонстративно деревяшкой. Он был оскорблен за себя и своего патрона. Он протестовал. Женщина осквернила святость места, где творил его бог. Но неожиданно рокочущий глас заставил Некасе вскочить. Он опрометью кинулся в кабинет патрона.

Батард стоял у своего стола, размахивая листками, на которых еще не высохли чернила.

— Некасе! — кричал он. — Ты сейчас это снесешь в типографию.

Грива редактора торчала дыбом, борода распушилась, ноздри раздувались. Он бил возбужден до крайности.

— Madame, — говорил он, — газета вам обязана огромной важности сведениями, которые, несомненно, успокоят большинство честных граждан. Я не знаю, как благодарить вас.

Он тряс ей руки.

— Передайте мой искренний привет вашему супругу, профессору Нуазье, с которым я имел удовольствие неоднократно встречаться на заседаниях Института.

M-me Нуазье отвечала с улыбкой:

— Я рада была услужить вам, господин редактор.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ— КАК УПРАЖНЕНИЕ В ДИАЛЕКТИКЕ

В четыре часа утра наборщики, смеясь, заканчивали набор экстренной заметки, которую прислал Батард для помещения в утреннем номере сейчас же вслед за передовой.

Заметка была озаглавлена:

Она начиналась так:

С чувством глубокого удовлетворения спешим сообщить нашему дорогому читателю, что и на этот раз гений Франции вовремя остановил ее на краю пропасти, в которую хотели низвергнуть нашу родину безответственные элементы, явно играющие в руку врагам. Из достоверных источников, не подлежащих сомнению, стало известным, что новый министр-президент Лагиш заявил в одной из бесед с политическим деятелем о том, что он ни в какой мере не сторонник демагогических приемов в вопросах как внешней, так и колониальной нашей политики. Не упуская из виду конечной цели, являющейся одним из основных пунктов программы его партии — автономии колоний, — он отнюдь не собирается проводить в жизнь новые законоположения декларативным путем. Он сторонник правомерных, обдуманных действий, основанных не на ломке, а на спокойном систематическом изучении факторов, благоприятных для реформ…

Далее следовал целый ряд умозаключений самого Батарда, ряд доказательств, направленных к тому, что настоящий момент общеевропейской конъюнктуры, конечно, не может быть признан удобным для решительных действий.

Кончалась заметка бодрым призывом:

Итак, благоразумие восторжествовало вновь. Даже социалисты, едва они коснулись кормила власти, — поняли, что с одними демагогическими лозунгами далеко не уедешь. Мы вовсе не противники прогресса. Мы всегда стояли на страже справедливости и защиты интересов угнетенных народностей, но ни одна любящая мать не станет, во имя свободы своих детей — сразу и безоговорочно отказываться от своих законных родительских прерогатив. Граждане, вот вам пример бескорыстной любви к родине. Мы можем это сказать с легким сердцем, несмотря на то, что m-r Лагиш остается нашим политическим противником. Он поступил, как настоящий француз и патриот. Пример, достойный подражания!

Заканчивая набор этих патетических строк, типографские рабочие передавали друг другу только что присланный в типографию листок, обращенный к ним, с жирным заголовком:

Товарищи!

Прочтите эту стенограмму, не требующую комментариев. Вы сами сумеете оценить господ, называющих себя социалистами и требующих к себе доверия пролетариата. Стенограмма записана нашим товарищем на вечере у известной владелицы банкирской конторы Мопа и передает разговор нашего нового министра-президента социалиста Лагиша с депутатом Департамента Вандеи — провокатором, монархистом и личным другом экс-премьера Дюкане Панлевесом.

Дальше следовал точный диалог Лагиша с Панлевесом. Тонкий искусник так умело расставил сети; что министр тотчас же был пойман. Лагиш дал ему слово ограничиться лишь туманными намеками на колонии, обещая назначить комиссию для выработки положений, а в ближайшее же время руководствоваться прежней программой — во имя экономического возрождения страны. Панлевес указал министру на угрожающие симптомы забастовки в связи со слухами об автономии, на обесценение наиболее значительных правительственных концессий, на трудное положение, в какое может попасть частный капитал. За отказ от решительных мер Панлевес обещал новому кабинету поддержку центра — большинство в Палате. В противном случае… Здесь следовал ряд угроз, исполнение которых было очевидно и неизбежно. Лагиш спустил флаг. Лагиш пошел на капитуляцию. Лагиш не мог не сделать этого, если хотел бороться парламентарным оружием, если хотел спасти себя, свою партию и кабинет. Лагиш не мог выйти бороться на улицу. Лагиш был культурным политическим деятелем. Идея парламентаризма торжествовала — «рабочее» правительство было спасено.