Юрий Слёзкин – Кто смеется последним (страница 17)

— Осенью ты уедешь в Италию или Тироль, — прервала ее размышления Мадлен. — Нужно сразу приучить твоего нового милашку к тому, что тут не отделаешься пустяками. Мужчины, как бы они ни были богаты, всегда рады увильнуть от своих обязанностей, и нам нужно напоминать о них. Чем дороже мы себя ценим, тем привлекательнее мы им кажемся. Расчетливость хороша только с законным мужем.

Флипотт задумалась на некоторое время, быстро перекатывая свои горошины. Наконец, она ответила:

— Все это так, но я боюсь, что мои дела помешают мне видеться с Этьеном. А ты знаешь, как это тяжело для меня…

— Конечно. Но что же помешает тебе целоваться с ним, когда это тебе нравится? Когда едут в дальнее путешествие, берут с собой все необходимое. Нужно только уметь устраивать свои дела.

Последние слова Мадлен договорила на сцене. Она начала кружиться, раскачиваться на одном месте и улыбаться в публику. У Мадлен — полные бедра и икры, которые нравятся мужчинам. Туника у нее короче, чем у других, — она делала свое дело, как человек, знающий себе цену.

Флипотт изящнее и гибче. В ее танцах больше стыдливости и сдержанности.

— Можно подумать, что ты танцуешь на балу у монастырок, — говорила ей Мадлен. — Никакое жиго не возбудит аппетита, если оно плохо подано.

В конце акта капельдинер вынес на сцену корзину белых лилий и подал ее Флипотт. Девушка стояла и кланялась, краснея под гримом, чувствуя, что на нее смотрят товарки завистливыми глазами.

— У этой девчонки совсем нет такта…

Конечно, это прошипела премьерша, больше недели не получавшая подарков.

«Ах, боже мой, боже мой, лучше бы он этого не делал».

Флипотт остановилась в темном углу со своей корзиной цветов. Корзина была одной высоты с танцовщицей и очень тяжела. Девушка нюхала цветы, пахнущие дурманом и болотом. Их влажный запах казался ей таким сладким, душным и вместе с тем таким печальным.

Нужно было идти переодеваться, но Флипотт не двигалась. Она сама не знала, что с нею… Дом, старуха-мать, Лагиш, новый поклонник, Этьен… Почему их нельзя примирить, соединить в одно так, чтобы стало все легко и просто?.. Как бы она тогда была счастлива. Иметь свой дом, своих близких рядом и любимого человека… и потом быть обеспеченной…

Флипотт трудно было делить себя между ними всеми, а иначе она не могла… Голова ее чуть кружилась от запаха. Она закрыла глаза на мгновенье и внезапно услышала рядом с собою:

— Наконец-то я нашел тебя.

Она испуганно дернула головой и увидела в полусвете кулис фигуру Этьена Виньело. Он стоял перед ней в широченном своем пальто, с тростью в руке, в мягкой широкополой шляпе, сдвинутой на затылок.

Он смотрел на цветы и говорил медленно, точно подбирал слова, подыскивал выражения.

— Видишь ли, я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой… Дело в том, что сегодня на вечере у Мопа я закурил твою сигару, и мне пришли в голову некоторые мысли… о сигаре…

Флипотт все еще отсутствовала, она ширила глаза, стараясь понять:

— О сигаре?

— Да, о ней… Я спросил себя — где ты могла ее достать…

— Где я ее достала?

— Да… Этот вопрос я задал себе несколько раз… И должен тебе сознаться, он не был мне приятен. Потому что, потому что, — ты понимаешь сама, сигара не всегда найдется у молодой девушки… Это редкий случай…

Он оборвал на полуслове. Некоторое время оба молчали, глядя на цветы, стоящие между ними.

Наконец, Флипотт произнесла едва слышно:

— Но я могла купить ее…

— Конечно, — перебил ее художник, — я так и отвечал себе: просто она взяла и купила ее в табачной лавке. Но в том-то и дело, что ты ее не купила. Об этом не стоит говорить… Ты ее не купила… Надо понимать толк в сигарах, чтобы купить такую…

— Что?..

Флипотт сделала слабое движение. Она вспомнила о сумочке. Там лежит большая груша, — она хотела подарить ее Этьену — теперь этого не нужно делать…

Никогда не нужно будет…

И этот пустяк, эта мелочь наполнили ее безнадежностью. Слезы появились у нее на подкрашенных ресницах, озноб прошел по телу.

Она стояла перед Виньело и беззвучно плакала. Этого никто не мог бы понять. Это самое непоправимое, самое мучительное. Ей не в чем оправдываться, ей не хочется лгать. Она никогда больше не принесет ему маленького подарка. Ему не нужно. Пусть он отвечает на свой вопрос, как ему угодно.

— Вот, — говорил художник, тупо глядя на цветы, — я за этим и пришел сюда. Я хотел сказать тебе, что ты не могла купить сигару… и видишь ли, это не очень приятно, этот пустяк расстроил мне нервы… В конце концов, я могу курить папиросы, если только они мне по средствам… но, понимаешь ли, сигары, чужие сигары… это чересчур даже для меня… для такого художника, как я… которого можно судить за порнографию… Понимаешь?

Правая щека его дернулась — у него это бывало всегда, когда он нервничал. Сомбреро съехало еще ниже на затылок.

Но почему он говорит так долго? Что ему нужно?

— Мне пришлось обегать несколько магазинов, пока я нашел такую точно…

Он пошарил у себя в глубоких карманах пальто и вынул сверток.

— Здесь две, — сказал он, неловко тыча сверток в корзину с лилиями. — Две, — повторил он отрывисто.

И оборвав, почему-то стал дуть на лепесток цветка.

Флипотт стояла неподвижно, газовые воланы юбочки едва колыхались у ее бедер, как лепестки лилий.

— Вот, — снова сказал Виньело, глядя куда-то мимо, в кулисы, резко повернулся и пошел торопливо в глубь коридора, к выходу. Там на мгновенье остановился и тотчас же исчез, хлопнув дверью.

Она растерянно смотрела ему вслед. Голова ее отказывалась понимать.

Ну, да, конечно, он пошел к себе домой и примется за работу… Как вчера, как много раз… Но почему же ей не пойти туда же?

Флипотт оставалась недвижимой, думая об этом, несколько мгновений, но ей показалось, что прошла вечность. Оцепенение тотчас же уступило ужасу, паническому страху.

Она кинулась в сторону, к кулисам, пытаясь крикнуть, но не хватило голоса. Тогда она побежала к дверям, в которые он только что вышел. Распахнув их, она бросилась в темноту и оступилась на первой ступеньке лестницы, круто спускающейся вниз. Оглушенная падением, она попыталась встать, но острая боль в ноге приковала ее к месту. Бесконечная слабость разлилась по всему телу.

— Ах, да — сигара… сигара… в серебряной бумажке… — шептала Флипотт.

Она взяла одну из красивой коробки слоновой кости… В тот раз не было ничего другого у Лагиша… Но кто же мог знать, что так случится, что этого не нужно было делать… Она думала, что все-таки это может доставить удовольствие, маленькое развлечение, когда куришь такую сигару… такую большую толстую сигару…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ — МАШИНА ГОСПОДИНА ДЕПУТАТА

Скандал принял совершенно потрясающие размеры. Иные требовали вмешательства полиции (это социалисты, товарищи Лагиша), иные взволнованно призывали к порядку и уверяли всех, что это не что иное, как глупая шутка (это биржевики во главе с Ванбиккером), иные, держась за животики, хохотали до колик, до истерики (это кое-кто из политических приверженцев Дюкане, незнакомых с его биржевыми связями, и просто люди, любящие скандалы). Аплодисменты соревновались со свистом, крики «браво» — с воплями: «Вон! долой! шарлатаны».

— Вот вам ваши социалисты, — говорила торжествующая Эсфирь, блестя возбужденными выпуклыми глазами.

Лейтенант Самойлов, к которому обращены были эти слова, разводил лишь руками: ни в какой мере он не мог считать социалистов своими.

— Не понимаю, почему папа был так любезен с этим выскочкой Лагишем. Нужен хороший фашистский кулак, чтобы в стране наступило успокоение, — продолжала m-lle Ванбиккер. — Я глубоко убеждена, что Мустафа… — она не договаривала, как и ее отец.

М-me Мопа, бледная, маленькая, переходила от одной группы к другой, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся страсти. Но она сама чувствовала, что это бесполезно. Скандал приобретал характер сенсационный и мог иметь весьма нежелательные последствия.

Она отвела в сторону Ванбиккера, воспользовавшись минутой успокоения.

— Что вы думаете об этом, мой друг?

— Я думаю, что нужно, во что бы то ни стало, ликвидировать историю в самом зародыше. Кто этот Мустафа?

Эрнестина растерянно пожала плечами:

— Я, право, не знаю. Его рекомендовал мне де Бизар. Я никак не думала, что его проницательность дойдет до таких размеров. Его медиум — кажется, дама из общества — передала разговор Панлевеса почти дословно…. судя по смыслу его, который мне был известен раньше.

— Нужно было задержать этого человека.

— Но мы так растерялись. Он исчез внезапно. И потом, в чем его можно обвинить? Мы сами просили его отгадывать наши мысли… Он так верно предсказал вашей дочери, — мы все были поражены…

— Да, да, конечно… Все это так. Но мне не нравится поведение Панлевеса. Он даже не пытался возражать. Он только улыбался своей ехидной улыбкой, когда медиум передавала его диалог с Лагишем.

— Неужели вы думаете — Панлевес способен на шантаж?

— На шантаж — не знаю, но на двусмысленное молчание — да. Этот человек ничем не брезгует, он — вне партий и совершенно не заинтересован материально. Он живет на гроши — одним честолюбием. В один прекрасный день, когда он решит, что настал удобный момент — новое разоблачение будет им оглашено в Палате.

— Не поговорить ли мне с ним?

M-me Мопа, приподымаясь на кончики пальцев, всматривалась в волнующуюся, кричащую, хохочущую толпу.