Юрий Слёзкин – Кто смеется последним (страница 16)
— О человеке, который потерял родину.
Эсфирь поднялась с подушек. Это становилось любопытным.
— Кто же он, по-твоему, и где он?
— Он человек без имени, но с великой волей, и он там, где его ждут менее всего…
— Что за мистификация, — смеясь, вскрикнула Эсфирь, — вы очень забавны, господин Мустафа. Простите меня, лейтенант, я хочу спросить кое о чем этого прорицателя.
Она взяла под руку незнакомца и прошла с ним несколько шагов. Мимо них проносились маски, музыка колебала цветные стены шатра веселым своим треском…
— Ваш голос мне знаком, — сказала m-lle Ванбиккер, стараясь поймать взгляд незнакомца, — я его слыхала недавно.
— Тем лучше, — просто отвечал тот с добродушной усмешкой, забывая о своем восточном красноречии.
— Вот как?
Эсфирь смотрела на него во все глаза. Ее любопытство было возбуждено до крайности. Наконец-то ей удалось напасть на нечто не совсем обыденное.
— Да, я именно тот, за кого вы меня принимаете, — невозмутимо продолжал незнакомец. — Сейчас не время для длинных объяснений, но мне хотелось, чтобы вы узнали меня именно сейчас, а не после… Понимаете?
— Не совсем, мой таинственный Мустафа.
— Если бы вы узнали меня
— А если я не захочу?
Эсфирь вздернула голову, черные усики задвигались под покрывалом.
— Тем хуже для вас, — равнодушно ответил незнакомец.
Оглушительный взрыв аплодисментов заглушил этот разговор, продолжавшийся еще несколько минут.
В черной комнате, где на треножнике пылал неугасимый огонь, в комнате черной магии, деловая беседа подходила к концу.
Лагиш вынул сигару в серебряной бумажке, обнажил, обрезал и зажег. Голубоватый дымок пополз по золотым арабескам низкого навеса. Панлевес закурил в свою очередь. Оба на время смолкли.
Каждый сказал то, что мог, — оба пришли к определенным выводам — сомнений никаких не оставалось. Политика — есть политика.
Точка.
У Лагиша горело правое ухо, как у школьника, которому внушили правила поведения. У Панлевеса дрожало правое веко, как у человека, напряженно всматривавшегося в темную даль. Панлевес обладал удивительной способностью кошки — видеть в темноте. Вся его карьера была построена на этом. Он был истинным духом парламентаризма.
Узкая голова топором, длинный, точно приставной, нос клювом, прилипшие к черепу гладкие черные волосы, аккуратно разделенные пробором посередине. Бледное, точно обточенное бритвой лицо с тонкими бескровными губами. Хилый, согнутый корпус. На прямых плечах платье, как на вешалке. Смесь арлекина с инквизитором.
Втянув голову, пригнувшись, сидел он с таким же выражением иронии и лукавства глядя перед собой, с каким он смотрел обычно на депутатов из-за пюпитра, произнося неизменно вежливым, размеренным голосом свои полные яда часовые речи.
Лагиш хорошо знал эту фигуру, этого «народного избранника», у которого не было друзей, но которому все аплодировали. Он знал, к каким интригам прибегал Панлевес, чтобы пролезть в заветную Палату, этот игорный дом, все «правила игры» которого давно были им вытвержены назубок. Рассерженный приставаниями Панлевеса, бонапартист и сын известного бонапартиста Кассаньяк рассказывал о том, как перед выборами ему внезапно ночью позвонил тогда всесильный Панлевес, правая рука диктатора Дюкане. Он просил добыть ему рекомендательное письмо к корсиканцам, у которых сильны еще наполеоновские традиции, от принца Наполеона, находившегося в Брюсселе. Пришлось уважить просьбу, и бонапартисты вскладчину отправили в Бельгию курьера. Курьер привез письмо, но вскоре оказалось, что Панлевесу Корсика была нужна лишь для отвода глаз от Бордо, где он решился вырвать победу. Имея в руках это письмо, в ореоле своего всевластия Панлевесу удалось заставить себя слушать бордосского епископа, — и вот он — депутат наикатолической Вандеи!
И с ним Лагишу пришлось вести беседу. Ему, социалисту, пришлось выслушать авантюриста и даже соглашаться…
Политика — есть политика…
Но ухо не переставало жечь.
— Ваше превосходительство…
Лагиш поднял глаза. В дверях стоял голый негр.
— Господин министр, вас просят к телефону.
— Меня?
Он рад был освобождению. Скорей из этой темной комнаты. Где Колибри? Найти ее, схватить, измять и забыть дела, политику, скрипучий, ядовитый голос Панлевеса.
— Итак, смею надеяться…
— Да-да, конечно…
Только у телефона, в кабинете покойного Мопа, Лагиш пришел в себя.
— Я слушаю.
— Ах, это ты, малютка?
Он слушал долго, улыбаясь, потом крикнул с самодовольным видом:
— Ну хорошо, в час я буду у тебя.
И, бросив трубку на рычаг, увидел Виньело.
Художник сидел за письменным столом в полном одиночестве. Перед ним стояла бутылка рома и чашка кофе. Он с видимым удовольствием собирался закурить сигару.
— А, господин министр! — крикнул он. — Ваше превосходительство, не скажете ли мне, с какого конца обрезают сигару?
Лагиш, смеясь, подошел к художнику. Телефонный разговор вернул ему хорошее настроение.
— Давайте, я вам покажу, — и через мгновенье воскликнул: — Ба, да вы курите те же сигары, что и я!
Конечно, в серебряной бумажке и на бандерольке «Non plus ultra».
— Такие же, как ваши?
— Ну да, совсем такие. Я сам их начал курить недавно. — И Лагиш вынул из бокового кармана золотую сигарницу.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ — СВЯЩЕННАЯ ЖЕРТВА
В особняке на улице Марбефф веселились. Шатер стонал от топота и музыки, укромные уголки полны были сдержанного шепота и придушенных вскриков, в столовой у столов скрипели челюсти.
M-me Мопа появлялась всюду, как добрый гений. За нею увивался хвост поклонников. Панлевес со своей сдержанной иезуитской улыбкой рассказывал скабрезные истории из интимной жизни некоторых высоких особ. Один знатный эмигрант царской крови, уныло озиравший с высоты своего саженного роста танцующих, внезапно набросился на одну актрисочку, едва прикрытую газом, и больше с ней не расставался. Лагиш незаметно исчез после того, как, поймав Колибри в одном из переходов, он добился обещания встретиться с ней завтра «по важному делу».
Ванбиккер был особенно благожелателен. Стоя перед Панлевесом и держа в руках недопитый бокал, он смеялся нутряным, лающим смехом, от чего вся его квадратная фигура сотрясалась, как тысячесильное динамо. Положительно, этот вечер ему очень нравился. Он никогда так не веселился, не чувствовал себя таким беззаботным. Все шло как нельзя лучше. Его дочь — Эсфирь — была сегодня в особенном ударе. Одним глазом и одним ухом Ванбиккер следил за производимым ею впечатлением. Ее едкие замечания, остроумные ответы вызывали сенсацию.
— Ваша дочь неподражаема, — говорили ему со всех сторон.
Но особенно дорого было внимание Панлевеса. Этот человек, пользующийся крупным влиянием в бюрократическом и парламентском мире, человек, в руках которого было столько запутанных нитей, столько чужих тайн, особенно интересовал миллионера.
Но Эсфирь едва отвечала на вопросы Панлевеса. Все ее внимание было обращено на никому не известного мужчину в белом бурнусе. Она явно была им заинтересована. Когда он удалялся, она следила за ним глазами.
— У этих девчонок свои причуды, — ворчал себе под нос Ванбиккер.
М-me Мопа вскоре рассеяла его сомнение.
В наступившей по данному знаку тишине, она объявила, что через несколько минут желающие могут присутствовать на сеансе гипнотизма и чтения мыслей известного гипнотизера и мага, приехавшего из Африки Абдаллы-Бен-Сид-Мустафы, и указала на человека в белом бурнусе.
Он поклонился, прижав руку ко лбу и груди. Эсфирь зааплодировала; ее примеру последовали другие. Мустафа торжественно проследовал в комнату с арабесками. За ним вышли еще двое — женщина, закутанная с ног до головы в желтый хаик, и высокий мужчина в костюме александрийского фокусника.
У треножника, где горел неугасимый огонь — алые ленты, освещенные снизу и приводимые в движение электрическим вентилятором, — все трое остановились.
Мустафа шепотом спросил о чем-то александрийского фокусника. Широко улыбаясь, этот последний достал из-за ворота смятый клочок бумажки и протянул ее арабу.
Все трое склонились над веющими лентами, над неугасимым огнем, точно жрецы, готовые приступить к священной жертве.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ — РОМАНТИЧЕСКАЯ
Флипотт стояла за кулисами в короткой тунике, в розовом трико и белой атласной треуголке на голове и смотрела на сцену. Она выступала в этом «Обозрении» сто пятнадцатый раз и все-таки волновалась. Двумя пальцами левой руки она держала две сухие горошины и перекатывала их — если ни одна горошина не упадет, все обойдется благополучно.
Сегодня ей подадут корзину белых лилий от господина, с которым у нее было «деловое свидание». Завтра она закажет новое платье… Пожалуй, можно было бы расстаться с Лагишем, если дело пойдет так же, как началось. Странно только, откуда этот господин все знает. И зачем ему нужно было, чтобы она сегодня вечером вызвала Лагиша к Мадлен? Чтобы предотвратить скандал с Виньело? Но не проще ли было бы…