Юрий Слёзкин – Кто смеется последним (страница 14)

Бывший премьер склонил свою седую жесткую голову к ее руке.

Она поцеловала его в редеющий затылок.

— Месяц тому назад я уговорила его вложить свои сбережения в мою контору, — вскользь проговорила Эрнестина, — вы не сердитесь на меня за это?

Дюкане выпрямился, восхищенно глядя на свою собеседницу.

— Я все больше удивляюсь вам, — воскликнул он с юношеской экзальтацией, — вы совершенство!

Она прервала его со смехом.

— Я всего лишь маленькое создание, счастливое тем, что у него такой мудрый учитель. Да. Мне пришло это в голову тогда еще, когда он и не думал о возможности заменить вас.

— И именно тогда, когда я намекнул вам, — подхватил Дюкане, смеясь в свою очередь, — что ситуация может измениться…

M-me Мопа чувствовала себя в это утро особенно счастливой — ни любовник, ни друг не обманули ее ожиданий.

— Вы хотите переговорить с ним?

— Я полагал бы… если бы вы…

— Прекрасно, сегодня вечером, здесь, в этой комнате.

Рабочий с грохотом поволок за собою складную лестницу и, посвистывая под нос, вышел.

— Сначала я переговорю с ним сама, — продолжала Эрнестина, — вы услышите весь наш разговор, если пройдете за эту занавеску. Потом я вас вызову и… Сюда никто не войдет до сеанса…

Дюкане снова поцеловал ей руки. В его старой голове, всегда деятельной, полной проектов, широких замыслов, в этом черепе под жесткими редкими волосами ни на мгновенье не угасал государственный ум старого, травленного политического волка.

— Ты самая тонкая, самая обаятельная женщина, какую я только знал, — произнес он почти растроганно, привлекая к себе ее фарфоровое лицо, — я никогда не перестану восхищаться тобою… Но вместо себя я пришлю Панлевеса.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ — ФИЛОСОФИЧЕСКАЯ

Папа Леру висел на уровне четвертого этажа и поплевывал вниз, нисколько не заботясь о том, куда и в кого попадали его плевки, мазал охрой вновь отштукатуренную стену. Папа Леру безразличен был ко всему. Его ничто не могло смутить или вывести из состояния равновесия. Папа Леру лишен был дара слова и слуха. Это избавляло его от излишних хлопот и неприятных размышлений о человеческой подлости. Он был совершенно равнодушен к парламентским потрясениям, международным осложнениям, газетной шумихе. Его окружала благодетельная, ненарушимая тишина. Он мог лицезреть мир, как некую фильму во много тысяч метров, нисколько не отвлекаясь состраданием от философического бесстрастия своих мыслей. Люди бежали мимо него или под его ногами, — он мог свободно плевать им вслед, — он даже не слышал их ругани.

Папа Леру красил стену. Само ремесло сделало его эстетом и философом. По воскресеньям он напивался пьяным, чтобы дать отдых своим глазам, утомленным мельканьем.

Но в этот день, ровно в шесть, его размышления были прерваны камнем, ударившим его между лопаток.

Леру взглянул вниз и увидал на противоположном от его дома тротуаре человека в каскетке и с брезентовым мешком в руке.

Человек правой рукой энергично махал ему.

Тогда папа Леру взглянул на небо, определил по солнцу время обеда — и медленно спустился на блоке вниз.

Парень пошел к нему навстречу и пожал его вымазанную охрой руку. Они молча нырнули в соседний трактирчик.

Через четверть часа папа Леру не только ничего не слышал, но и ничего не видел. Тысячеметровая фильма оборвалась далеко до конца сеанса, но маляр нисколько не жалел об этом. Он даже пытался издавать какие-то нечленораздельные звуки, похожие на мычанье, но спутник его по-прежнему сидел бодро на своем стуле, потягивая бок. Глаза его внимательно оглядывали посетителей, крупный рот складывался в лукавую усмешку. По-видимому, он кого-то ждал.

Ровно в четверть шестого на площади Звезды из метро вышли m-me Нуазье и высокий молодой человек. Они пересекли площадь в молчании. У Жанины был утомленный вид человека, взвалившего на себя непосильную ношу. Ее спутник, напротив, казался полным сил и энергии.

Он все еще был под впечатлением недавно состоявшегося свидания. Помимо всего прочего, девчонка сама по себе была недурна. Кто заставлял ее путаться с разным хламом, когда у нее был такой хороший парень, как Виньело, которого она, несомненно, любила. Но Виньело был всего лишь талантливым художником, слишком честным, чтобы иметь деньги. Его любовницу покупали те, кто называл Этьена порнографом. Это было в порядке вещей.

— Гнусность! — неожиданно громко произнес молодой человек.

— Что вы сказали, Жан? — удивленно спросила Жанина.

— Я сказал «гнусность». Это слово вырвалось у меня случайно, но я охотно повторю его. Гнусность!

— Что именно?

— Всё решительно;

— Поздравляю вас.

— И вас также. Мы все хороши одинаково. Мы барахтаемся в грязи по горло.

— У вас сегодня покаянное настроение.

— Ничуть. Раскаиваться мне нечего. Но, чем больше я чувствую грязь, тем больше желания у меня является выкупаться. Скажу вам откровенно, у меня давно уже чешутся руки.

— Вы же сами говорили, что скачала нужно начать там…

— Да, в Африке. Но может же человек иногда терягь терпение!

Он замолк на время, но тотчас же разразился веселым детским смехом:

— Нет, вы представляете себе этот скандал! И все их лица!

Жан продолжал смеяться на всю улицу, размахивая руками и гримасничая. Он нисколько не походил на того строгого джентльмена, который гулял с Флипотт по парку Монсо.

M-me Нуазье тронула его за рукав.

— Де Бизар.

Навстречу шел своей эластичной походкой знаменитый танцовщик.

— Какая приятная встреча! — вскричал он, — наши дороги скрещиваются, мадам, в самых неожиданных местах. Я фланирую, отдыхаю перед вечером у m-me Мопа. Вы, конечно, не измените вашего решения? Ваше обещание привести с собой настоящего араба привело m-me Мопа в дикий восторг. Вы знаете ее эксцентричность. Итак, до вечера.

Он приподнял шляпу и поплыл дальше, оставляя за собой благоухающий след.

— Мы не опоздаем? — спросила озабоченно Жанина.

— Нет. Если нанять фиакр, то через десять минут он нас доставит на место.

Жан не ошибся, через десять минут они спускались в низкий кабачок у вокзала Монпарнас. Все столики были заняты обедающими. Густой дым клубился под закопченным потолком. Два инвалида у окна играли в шахматы. Никто не обратил внимания на вновь прибывших. Они остановились, стараясь разглядеть свободное местечко.

Внезапно Жанина схватила Жана за руку.

— Вот он, — произнесла она шепотом, глазами указывая на дальний столик, за которым храпел папа Леру. Рядом с ним, сгорбившись, барабаня пальцами по стакану, сидел человек в драповом, поношенном, мышиного цвета пальто.

ГЛАВА ПЯТАЯ — ОБОЛЬЩЕНИЕ САЛАМБО

Де Бизар в костюме берберийского танцовщика превзошел самого себя. Его фокстрот под аккомпанемент тамтамов, рейт и генибри[14] принял характер оргийной пляски. Голая партнерша под бронзовым гримом, с тяжелым золотым головным убором в виде летящей птицы, изнеможенная распростерлась у его ног. Возбужденные зрители облизывали пересохшие губы.

В дальних, затененных углах, полулежа на коврах и подушках, расположилось несколько пар, предпочитавших уединение. Мускулистые голые негры с красной перевязью на бедрах разносили шампанское. Жирные биржевики в просторных халатах, из-под которых выглядывали тугие пластроны крахмальных сорочек, скалили зубы на пышные плечи и бюсты таинственных незнакомок, скрывших лица под черными полумасками.

Дамы чувствовали себя совершенно свободно. Ничто не могло их скомпрометировать под охраной маски. Их Карфаген не мог быть разрушен.

Ванбиккер сидел рядом с Лагишем. Миллионер долго пожимал руки министру.

— Мой молодой друг, — говорил он вкрадчиво, — вы не поверите, как я был обрадован вашей победой. Не скрою, что, будучи вашим политическим противником, я все же неизменно восторгался вами. Такой блестящий талант…

Ванбиккер не договаривал. Лагиш с достоинством склонял голову.

— Правда, мои интересы в Марокко, — продолжал миллионер, — очень связаны…

М-me Мопа, ослепляя великолепием одежд царицы Саламбо, прервала их беседу.

— Вы мне позволите на минуту похитить у вас нашего дорогого триумфатора?

И, опершись на руку Лагиша, она повлекла его за собою.

— У меня к вам маленькая, маленькая просьба. Вы не откажете?

— Смею ли я…

— Ну, конечно, вы мой друг и не оставите меня в тяжелую минуту.