Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 49)

Мало что мешало маленькому Берке осуществить свою мечту (после того как он превратился из “Лентрозина” в Бориса), и совсем ничего не мешало ему перебраться из Рогачева в Москву или Ленинград. Здесь он, скорее всего, пошел бы в школу и стал отличником. Евреи оставались – без перерыва и со значительным отрывом – самой грамотной национальной группой Советского Союза (85 % в сравнении с 58 % у русских в 1926-м; и 94,3 % в сравнении с 83,4 % у русских в 1939-м). Относительно свободный доступ к образованию в сочетании с уничтожением дореволюционной российской элиты и официальной дискриминацией детей ее членов создал для еврейских иммигрантов в советские города беспрецедентные социальные и профессиональные возможности (по меркам любой страны). Из двух традиционно еврейских идеалов – богатства и образованности – первый вел в западню НЭПа. Второй (в отсутствие хорошо подготовленных конкурентов) был залогом успеха в советском обществе. Большинство еврейских мигрантов и почти вся еврейская молодежь выбрали образование[327].

К 1939 году 26,5 % советских евреев имели среднее образование (по сравнению с 7,8 % населения Советского Союза в целом и 8,1 % русских в Российской Федерации). В Ленинграде доля выпускников средних школ составляла 28,6 % по городу в целом и 40,2 % среди евреев. Доля евреев-учеников двух старших классов средних школ в 3,5 раза превышала долю евреев в населении СССР. Образование было одним из приоритетов режима, пришедшего к власти в “отсталой” стране. Задача Советского государства (“надстройки”) состояла в том, чтобы создать свои собственные экономические предпосылки (“базис”). Единственным способом исправить ошибку истории была насильственная индустриализация; ключом к успешной индустриализации было просвещение “сознательных элементов”; евреи были наиболее образованными среди сознательных и наиболее сознательными среди образованных. В первые двадцать лет существования режима эта связь сохранялась[328].

Между 1928 и 1939 годами число студентов вузов в Советском Союзе выросло более чем в пять раз (с 167 000 до 888 000). Евреям за такими темпами было не угнаться – не только потому, что есть предел возможностей малой этнической группы (1,8 % населения), но и потому, что многие евреи не соответствовали критериям приема на “рабфаки” (важнейшие инструменты социальной мобильности в двадцатые и тридцатые годы). Кроме того, “выдвижение национальных кадров” в национальных республиках основывалось на дискриминации в пользу представителей “коренных” национальностей, в результате чего доля евреев среди студентов украинских вузов, к примеру, снизилась с 47,4 % в 1923/1924-м до 23,3 % в 1929/1930-м. Тем не менее масштабы еврейского успеха оставались непревзойденными. За десять лет, прошедших с 1929 по 1939 год, число студентов еврейской национальности увеличилось в четыре раза – с 22 518 до 98 216 (11,1 % всех студентов вузов). В 1939 году на долю евреев приходилось в Москве 17,1 % всех студентов, в Ленинграде – 19 %, в Харькове – 24,6 % и в Киеве – 35,6 %. Доля выпускников вузов среди евреев (6 %) была в десять раз выше, чем среди населения в целом (0,6 %), и в три раза выше, чем среди городского населения страны (2 %). Евреи составляли 15,5 % всех советских граждан с высшим образованием; в абсолютном исчислении они шли за русскими и впереди украинцев. Треть всех советских евреев студенческого возраста (от 19 до 24 лет) учились в вузах. Соответствующий показатель для Советского Союза в целом – от 4 до 5 %[329].

Наиболее очевидным результатом миграции евреев в советские города стало их превращение в государственных служащих. Уже в 1923 году к этой категории относились 44,3 % евреев Москвы и 30,5 % евреев Ленинграда. В 1926 году доля служащих среди всех трудоустроенных евреев составляла 50,1 % в Москве и 40,2 % в Ленинграде (в сравнении с 38,15 и 27,7 % среди неевреев). К 1939 году доля этой группы достигла 82,5 % в Москве и 63,2 % в Ленинграде. С первых дней советской власти уникальное сочетание высокого уровня грамотности с высокой степенью лояльности (“сознательности”) сделало евреев опорой советской бюрократии. Царских чиновников – и всех остальных небольшевиков, получивших дореволюционное образование, – партия считала неисправимо неблагонадежными. Их приходилось использовать (в качестве “буржуазных спецов”), пока они оставались незаменимыми; их следовало вычищать (как “социально чуждые элементы”) по мере подготовки “смены”. Лучшими кандидатами на замену (пока пролетарии “овладевали знаниями”) были евреи – единственные представители образованных классов, не запятнавшие себя службой царскому государству (поскольку их к этой службе не подпускали)[330]. Как сказал Ленин,

большое значение для революции имело то обстоятельство, что в русских городах было много еврейских интеллигентов. Они ликвидировали тот всеобщий саботаж, на который мы натолкнулись после Октябрьской революции… Еврейские элементы были мобилизованы… и тем спасли революцию в тяжелую минуту. Нам удалось овладеть государственным аппаратом исключительно благодаря этому запасу разумной и грамотной рабочей силы[331].

Советское государство нуждалось не только в чиновниках, но и в профессионалах. Евреи – особенно молодые выдвиженцы из бывшей черты оседлости – откликнулись на его зов. В Ленинграде в 1939 году евреи составляли 69,4 % всех дантистов, 58,6 % фармацевтов и провизоров, 45 % адвокатов, 38,6 % врачей, 34,7 % юрисконсультов, 31,3 % писателей, журналистов и редакторов; 24,6 % музыкантов и дирижеров, 18,5 % библиотекарей, 18,4 % научных работников и преподавателей вузов; 11,7 % художников и скульпторов и 11,6 % актеров и режиссеров. Московская статистика была примерно такой же[332].

Чем выше в советской статусной иерархии, тем выше процент евреев. В 1936/1937 году в Москве евреи составляли 4,8 % всех учащихся 1–4-х классов, 6,7 % – 5–7-х классов и 13,4 % – 8–10-х классов. Среди студентов вузов их доля равнялась (в 1939-м) 17,1 %, а среди выпускников – 23,9 %. В 1939 году евреи составляли 3 % всех медицинских сестер Советского Союза и 19,6 % всех врачей. В Ленинграде на долю евреев приходилось 14,4 % всех продавцов и 30,9 % директоров магазинов. В Советской армии в 1926 году доля евреев среди слушателей военных академий (8,8 %) почти в два раза превышала их долю среди командиров (4,6 %) и в четыре раза – среди всех военнослужащих (2,1 %). В РСФСР в 1939 году евреи составляли 1,8 % школьных учителей и 14,1 % научных работников и преподавателей вузов (в Белоруссии и на Украине соответствующие цифры были: 12,3 и 32,7 %; и 8 и 28,6 %)[333].

Особенно существенным и – по определению – заметным было присутствие евреев в культурной элите Москвы и Ленинграда. Евреи выделялись среди художников-авангардистов (Натан Альтман, Марк Шагал, Наум Габо, Моисей Гинзбург, Эль Лисицкий, Антон Певзнер, Давид Штеренберг); теоретиков формализма (Осип Брик, Борис Эйхенбаум, Роман Якобсон, Борис Кушнер, Виктор Шкловский, Юрий Тынянов), “пролетарских” публицистов (Леопольд Авербах, Яков Эльсберг, Александр Исбах, Владимир Киршон, Григорий Лелевич, Юрий Либединский), кинорежиссеров-новаторов (Фридрих Эрмлер, Иосиф Хейфиц, Григорий Козинцев, Григорий Рошаль, Леонид Трауберг, Дзига Вертов, Александр Зархи) и комсомольских поэтов (Эдуард Багрицкий, Александр Безыменский, Михаил Голодный, Михаил Светлов, Иосиф Уткин).

Евреи занимали видное место среди самых непримиримых борцов против буржуазных пережитков в годы Великого перелома, самых решительных поборников социалистического реализма в годы “Великого отступления” (от революционного авангарда и пролетарского интернационализма) и самых пламенных пророков веры, надежды и борьбы в годы Великой Отечественной войны (некоторым из них довелось участвовать и в том, и в другом, и в третьем). Когда в 1929 году было основано Общество воинствующих материалистов-диалектиков, 53,8 % членов (7 человек из 13) были евреями; а когда в июне 1930-го состоялся пленум Коммунистической академии, евреями были 50 % (23) ее действительных членов и членов-корреспондентов. На Первом съезде Союза советских писателей в 1934 году евреи составляли 19,4 % всех делегатов (вслед за русскими с 34,5 % и впереди грузин с 4,8 % и украинцев с 4,3 %) и 32,6 % членов московской делегации. Между 1935 и 1940 годами евреями были 34,8 % (85 из 244) всех вновь принятых членов московского отделения Союза писателей. Большинство самых популярных советских песен были написаны выходцами из черты оседлости, а когда пришло время отождествить победившую революцию с классическим музыкальным каноном, оказалось, что подавляющее большинство исполнителей – еврейские музыканты, обученные еврейскими педагогами. СССР конкурировал с миром капитализма во всех областях жизни, но пока советские спортсмены не начали регулярно участвовать в международных соревнованиях (в 1940-е годы), существовало лишь две сферы, в которых страна социализма противостояла “буржуазному миру” открыто и в соответствии с общепринятыми правилами, – шахматы и классическая музыка. Оба занятия были еврейскими специальностями, и оба произвели на свет таких кумиров 1930-х годов, как будущий чемпион мира по шахматам Михаил Ботвинник и победители международных конкурсов Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Борис Гольдштейн и Михаил Фихтенгольц[334].