Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 43)
Он всегда испытывал к этому человеку смутное влечение и не раз замечал, что ему приятно бывает ехать рядом с ним, разговаривать или даже просто смотреть на него. Метелица нравился ему не за какие-либо выдающиеся общественно полезные качества, которых у него не так уж много и которые в гораздо большей степени были свойственны самому Левинсону, а Метелица нравился ему за ту необыкновенную физическую цепкость, животную, жизненную силу, которая била в нем неиссякаемым ключом и которой самому Левинсону так не хватало. Когда он видел перед собой его быструю, всегда готовую к действию фигуру или знал, что Метелица находится где-то тут рядом, он невольно забывал о собственной физической слабости, и ему казалось, что он может быть таким же крепким и неутомимым, как Метелица. Втайне он даже гордился тем, что управляет таким человеком[288].
Левинсон управлял таким человеком, потому что принадлежал к числу избранных и обладал истинным знанием. Некоторые коммунисты обретали истинное знание потому, что были наделены особыми качествами (железной волей, например, или врожденным чувством справедливости), другие развивали в себе особые качества вследствие обретения истинного знания (посредством внезапного озарения, умерщвления плоти или формального ученичества). Так или иначе, об их предназначении свидетельствовала печать избранности в виде сочетания физической ущербности с проницательным взглядом (типичного для канонических евреев, а также христианских святых и интеллигентов-мучеников). Левинсон отверг всю мировую ложь, когда был “тщедушным еврейским мальчиком… с большими наивными глазами”, глядевшими со старой семейной фотографии “с удивительным, недетским упорством”. Свой дар он сохранил до конца: “немигающий взгляд” Левинсона мог выдернуть человека “из толпы, как гвоздь”; “немутнеющие”, “нездешние”, “глубокие как озера” глаза его “вбирали Морозку вместе с сапогами и видели в нем много такого, что, может быть, и самому Морозке неведомо”[289].
Ясновидение позволяет Левинсону возвыситься “над своим слабым телом” и вывести заблудших людей на дорогу к спасению. Бестелесное сознание торжествует над “обломовской” инертностью.
Ведь именно у нас, на нашей земле, – думал Левинсон, заостряя шаг и чаще пыхая цигаркой, – где миллионы людей живут испокон веков по медленному, ленивому солнцу, живут в грязи и бедности, пашут первобытной сохой, верят в злого и глупого бога, именно на такой земле только и могут расти такие ленивые и безвольные люди, такой никчемный пустоцвет…
И Левинсон волновался, потому что все, о чем он думал, было самое глубокое и важное, о чем он только мог думать, потому что в преодолении всей этой скудости и бедности заключался основной смысл его собственной жизни, потому что не было бы никакого Левинсона, а был бы кто-то другой, если бы не жила в нем огромная, не сравнимая ни с каким другим желанием жажда нового, прекрасного, сильного и доброго человека[290].
Ради создания нового, прекрасного человека – аполлонийца телом и меркурианца разумом – Левинсон должен делать то, что “необходимо”, включая реквизицию последней свиньи у плачущего крестьянина и убийство неспособного передвигаться раненого товарища. Цена, которую он платит, высока, но загадочна: “личная ответственность”. Чем выше степень личной ответственности за деяния, обыкновенно считающиеся дурными, тем зримее знаки избранности и внутренняя сила, о которых они свидетельствуют. И Демон, и Прометей, комиссар “несет в себе” муку исторической необходимости[291].
В “Комиссарах” Юрия Либединского (соратника Фадеева по РАППу, еврея и комиссара) героев Гражданской войны собирают на специальные курсы воинской дисциплины и политграмоты. За боевую подготовку отвечает бывший царский офицер (“военспец”), идеологической работой руководят некрасивые телом, но сильные духом Ефим Розов и Иосиф Миндлов. Оба – болезненные, бледногубые и близорукие, оба “часы сна отдают чтению Маркса”, оба знают требования “необходимости” и следуют им до конца. Розов, глава политотдела, был подмастерьем часовщика, когда в марте 1917 года взглянул на “склонившиеся, неподвижные фигуры” в последний раз. “Но терпеливая и осторожная сноровка часовщика на всю жизнь въелась и пригодилась для борьбы и работы”. Он стал мастеровым революции, Штольцем среди ее Обломовых. “Не похож он на здешний неторопливый народ. Сухонький, маленький, Розов поворачивался быстро, резко, но без лишней суеты, как ножик в руках у ловкого в резьбе человека”. Его работа – “пересмотреть комиссаров, словно побывавшее в бою оружие, не зазубрились, не дали ли трещин, не проржавели ль? И еще раз отточить и откалить для той битвы, которая будет”[292].
Всем пролетарским отрядам нужен такой человек. Чекист Абрам Кацман в “Шоколаде” (1922) А. Тарасова-Родионова сутул, лицом землист, очкаст и горбонос. В “Четырех днях” Василия Гроссмана угрюмый комиссар Факторович
презирал свое немощное тело, покрытое черной вьющейся шерстью. Он не жалел и не любил его – не колеблясь ни секунды, взошел бы он на костер, повернулся бы чахлой грудью к винтовочным дулам. С детства одни лишь неприятности приносила ему его слабая плоть – коклюш, аденоиды, насморк, запоры, сменяемые внезапными штормами колитов и кровавых дизентерий, инфлюэнцы, изжоги. Он научился, презирая свою плоть, работать с высокой температурой, читать Маркса, держась рукой за раздутую флюсом щеку, говорить речи, ощущая острую боль в кишечнике. Да, его никогда не обнимали нежные руки.
Но именно Факторович, полный отваги и ненависти, спасает своих товарищей от плена и искушений. Ибо “хотя детские кальсоны смешно сползали с его живота, а верблюжья голова изможденного иудея тряслась на нежной шейке… не было сомнения, что сила на стороне этого верующего человека”[293].
Не было сомнения, на чьей стороне сила и в “Думе про Опанаса” (1926) Эдуарда Багрицкого. Подражание “Думам” Тараса Шевченко и украинским народным песням, поэма разрешает противостояние между казаками и евреями, переводя его на язык социальной революции. Комиссар и начальник “продотряда” Иосиф Коган делает то, что “необходимо”, отбирая у крестьян зерно и расстреливая сопротивляющихся. Сбившийся с прямого пути хлопец Опанас дезертирует из отряда и переходит к Махно.
Опанас убивает, грабит, пьянствует и мародерствует (“Бить жидов и коммунистов – / Легкая работа!”), пока не получает приказ расстрелять взятого в плен комиссара. Мучимый сомнениями, Опанас дает Когану возможность бежать, но Коган лишь улыбается, поправляет очки и предлагает Опанасу свою одежду. Звучит выстрел, и Коган падает “носом в пыль”. Раскаявшийся Опанас признается в своей вине большевистскому следователю, который приговаривает его к расстрелу. В ночь перед казнью Опанаса посещает призрак Когана, который сурово улыбается и говорит: “Опанас, твоя дорога – / Не дальше порога…”[294]
Комиссары-евреи стали героями, потому что были евреями и потому что отреклись от еврейства. Их еврейство позволило им порвать с прошлым – в том числе и еврейским. Левинсон “беспощадно задавил в себе бездейственную, сладкую тоску” – “все, что осталось в наследство от ущемленных поколений, воспитанных на лживых баснях”. Жена Миндлова Лия Соркина “легко отбросила перегруженную утомительной обрядностью, опостылевшую и непонятную религию дедов”. Другие пошли дальше. Знакомый М. Д. Байтальского, чекист Хаим Полисар, “конфисковал у родного отца для нужд революции скобяную лавку”, а Факторович Василия Гроссмана арестовал собственного дядю, который впоследствии умер в концентрационном лагере. “Факторович вспомнил, как тетка пришла к нему в Чека и он сказал ей о смерти мужа. Она закрыла лицо руками и бормотала: боже мой, боже мой”.
После смерти Сталина Гроссман вернется к палачу из местечка. Факторович останется прежним (во всем, кроме имени), но изменится язык Гроссмана:
Может быть, вековая цепь унижений, тоска вавилонского пленения, унижения гетто и нищета черты еврейской оседлости породили и выковали исступленную жажду, раскалившую душу большевика Льва Меклера?..
Его служба добру и революции была отмечена кровью и беспощадностью к страданию.
Он в своей революционной принципиальности засадил в тюрьму отца, дал против него показания на коллегии губчека. Он жестоко и хмуро отвернулся от сестры, просившей защиты для своего мужа-саботажника.
Он в кротости своей был беспощаден к инакомыслящим. Революция казалась ему беспомощной, детски доверчивой, окруженной вероломством, жестокостью злодеев, грязью растлителей.
И он был беспощаден к врагам революции[295].
Таков взгляд из обманутого будущего. В первое десятилетие революции раскаленная большевистская душа олицетворяла силу, веру, гордость, долг и “личную ответственность”. Душа накалялась, потому что так было нужно.
В 1922 году пролетарский писатель А. Аросев (друг детства В. Молотова и будущий председатель Всесоюзного общества культурной связи с заграницей) опубликовал роман “Записки Терентия Забытого”. Один из его персонажей – сотрудник ЧК Клейнер, который редко моется, носит черную кожаную куртку, спит на старом сундуке и имеет гладкое лицо евнуха.