Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 42)

Огромный процент работников прифронтовых ЧК, прифронтовых и тыловых исполкомов и центральных советских учреждений составляют латыши и евреи… процент их на фронте сравнительно невелик и… по этому поводу среди красноармейцев ведется и находит некоторый отклик сильнейшая шовинистическая агитация… Необходимо перераспределение партийных сил в смысле более равномерного распределения работников всех национальностей между фронтом и тылом[276].

Большевики продолжали извиняться за относительно высокий процент евреев в их рядах, пока тема эта не стала запретной в середине 1930-х годов. Согласно Луначарскому,

в нашем революционном движении еврейство сыграло столь выдающуюся роль, что, когда революция победила и организовала государственную власть, значительное количество евреев вошло в органы государства; они завоевали право на это своей преданной, самоотверженной службой революции. Тем не менее это обстоятельство учитывается антисемитами как минус и для евреев, и для революционной власти.

Мало того, еврейское пролетарское население – по преимуществу городское, развитое. Естественным образом, при общем росте нашей страны, когда с него сняли старые путы, оно поднялось в известном проценте к более или менее руководящим постам.

Из этого делают вывод: ага, значит, революция и еврейство в каком-то смысле тождественны! И это дает возможность контрреволюционерам говорить о “засилии” евреев, хотя дело объясняется очень просто: нашу революцию сделало городское население, оно по преимуществу и заняло руководящее положение, среди него еврейство составляет значительный процент…[277]

Антисемитов, националистов и сторонников пропорционального представительства вряд ли удовлетворяли подобные объяснения, но это не имело большого значения, пока некоторым из них не удалось выдвинуться на руководящие посты к середине 1930-х годов. А до тех пор евреи-большевики оставались заметным элементом официальной иконографии – как трагические герои или просто знакомые лица в рядах Красной армии или за председательскими столами.

“Конармия” Бабеля – история мучительного и незавершенного превращения икающего еврейского мальчика в казака, не ведающего страха и милосердия; история горькой, горячей и безнадежной любви Меркурия к Аполлону.

Савицкий, начдив шесть, встал, завидев меня, и я удивился красоте гигантского его тела. Он встал и пурпуром своих рейтуз, малиновой шапочкой, сбитой набок, орденами, вколоченными в грудь, разрезал избу пополам, как штандарт разрезает небо. От него пахло духами и приторной прохладой мыла. Длинные ноги его были похожи на девушек, закованных до плеч в блестящие ботфорты.

Он улыбнулся мне, ударил хлыстом по столу и потянул к себе приказ, только что отдиктованный начальником штаба[278].

Приказ требовал “уничтожить неприятеля”. Наказанием за неисполнение была высшая мера, применяемая “на месте” самим Савицким.

Начдив шесть подписал приказ с завитушкой, бросил его ординарцам и повернул ко мне серые глаза, в которых танцевало веселье.

Я подал ему бумагу о прикомандировании меня к штабу дивизии.

– Провести приказом! – сказал начдив. – Провести приказом и зачислить на всякое удовольствие, кроме переднего. Ты грамотный?

– Грамотный, – ответил я, завидуя железу и цветам этой юности, – кандидат прав Петербургского университета…

– Ты из киндербальзамов, – закричал он, смеясь, – и очки на носу. Какой паршивенький!.. Шлют вас, не спросясь, а тут режут за очки. Поживешь с нами, што ль?

– Поживу, – ответил я и пошел с квартирьером на село искать ночлега[279].

Савицкому предстояло стать последним наставником еврейского мальчика. Мальчика, который уже изучил музыку и право, а также древнееврейский, русский и французский языки. Его учителями были Александр Сергеевич Пушкин, господин Загурский, Галина Аполлоновна, Ефим Никитич Смолич и русская проститутка Вера, которая “обучила его своей науке” в уплату за первый рассказ. Задачей Савицкого и его казаков было преподать ему “простейшее из умений – уменье убить человека”[280].

Один из уроков состоялся в городке Берестечко, где он увидел “вышку Богдана Хмельницкого” и услышал, как “дед с бандурой… детским голосом спел про былую казачью славу”.

Прямо перед моими окнами несколько казаков расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал ее у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись. Потом он стукнул в закрытую раму.

– Если кто интересуется, – сказал он, – нехай приберет. Это свободно…[281]

Рассказчик (как и сам Бабель) назвался Лютовым. Уроки шли один за другим. Первой жертвой стал гусь.

Строгий гусь шатался по двору и безмятежно чистил перья. Я догнал его и пригнул к земле, гусиная голова треснула под моим сапогом, треснула и потекла. Белая шея была разостлана в навозе, и крылья заходили над убитой птицей.

– Господа бога душу мать! – сказал я, копаясь в гусе саблей. – Изжарь мне его, хозяйка[282].

В награду Лютов получил место у костра, звание “братишки” и миску самодельных щей со свининой. Но казаком он не стал. Его работой было читать им Ленина, а его сердце, “обагренное убийством, скрипело и текло”. Он не овладел простейшим из умений, не полюбил своего жеребца, не расстался с очками на носу и осенью в душе. Даже в ЧК Бабель работал переводчиком. “Мяукнул конь, и кот заржал – / Еврей казаку подражал”[283].

Так было у Бабеля, у бабелевских двойников, у бесчисленных еврейских юношей, не умевших плавать, и у “лишних людей” русской литературы, не сумевших удовлетворить русскую женщину. Но не это сделало Бабеля “литературным Мессией… из солнечных степей, обтекаемых морем”, как он себя называл. Литературным Мессией из солнечных степей, обтекаемых морем, сделало Бабеля совершенное им открытие еврейских аполлонийцев: евреев “жовиальных, пузатых, пузырящихся, как дешевое вино”; евреев, которые думали “об выпить хорошую стопку водки” и “об дать кому-нибудь по морде”; евреев, которые звались Королями и походили “на матросов”; евреев, способных заставить русскую женщину по имени Катюша “стонать и заливаться смехом”; евреев, которые были “выше самого высокого городового в Одессе”; евреев, чье “бешенство… содержало в себе все, что нужно для того, чтобы властвовать”; евреев, способных перетасовать “лицо своему отцу, как новую колоду”; евреев с “душой убийцы”; евреев, достойных прозвищ “Казак” и “Погром”. Не Давидов, а Голиафов, не Улиссов, а Циклопов[284].

Одним из таких евреев был кузнец Иойна Брутман. У Иойны было три сына, “три раскормленных бугая с багровыми плечами и ступнями лопатой”. Первый унаследовал ремесло отца, второй ушел в партизаны и погиб, а третий, Семен, “перешел к Примакову – в дивизию червонного казачества. Его выбрали командиром казачьего полка. С него и еще с нескольких местечковых юношей началась эта неожиданная порода еврейских рубак, наездников и партизанов”[285].

Людьми этой породы полна советская память и литература. Среди них “красноармейцы, сыновья портного Шлойме-Бер с Азрилом”, воспетые Перецем Маркишем; Израиль Хайкелевич (“Алеша”) Улановский, драчун, матрос, шахтер и партизан, не любивший интеллигентов и ставший советским шпионом; самый сильный человек сталинской эры Григорий Новак; и более или менее мифические бандиты, пьяницы и любовники, которые, “если бы к небу и к земле были приделаны кольца… схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле”. Все они произошли от Семена Брутмана – или от дяди Миши из “Романа-воспоминания” Анатолия Рыбакова, – командира Красной армии и “широкоплечего крепыша с чеканным загорелым монгольским лицом и раскосыми глазами”. Дядя Миша тоже ушел из дома, чтобы стать кавалеристом. Он был “добрый человек, бесшабашный, отважный, справедливый и бескорыстный. В революции обрел мужественную веру, заменившую ему веру предков, его прямой ум не выносил талмудистских хитросплетений, простая арифметика революции была ему понятней, Гражданская война дала выход кипучей энергии, ясность солдатского бытия освобождала от мелочей жизни”[286].

Они были гигантами, но они (как и все Голиафы) не были главными героями. В центре советской жизни 1920-х годов оставались евреи, которые скандалили на площадях от имени Большевистского Разума. “Партийная” литература рассказывала о преобразовании пролетарской стихийности в революционную сознательность и о превращении бесшабашных рубак в воинов-подвижников. Пролетарии нуждались в наставниках, а многие из наставников были евреями – отчасти потому, что среди большевистских наставников было много евреев, но в первую очередь потому, что на эту роль требовались записные меркурианцы. Иконописный комиссар противопоставлял большевистскую сознательность пролетарской стихийности, приставлял умную голову к красивому телу революции, служил неугомонным кочевником среди инертной огромности масс. Иконописному комиссару был прямой смысл оказаться евреем[287].

Иосиф Абрамович Левинсон из “Разгрома” Фадеева страдает от болей в боку, не умеет играть в городки и происходит из семьи торговца подержанной мебелью, который “всю жизнь хотел разбогатеть, но боялся мышей и скверно играл на скрипке”. Один из его подчиненных – пастух Метелица.