Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 41)
Несколько русских интеллигентов еврейского происхождения признали себя виновными. В сборнике “Россия и евреи”, опубликованном в 1923 году в Берлине, они призвали “евреев всех стран” противиться большевизму и принять на себя “горький грех” еврейского соучастия в его преступлениях. По словам И. М. Бикермана, “нечего и оговаривать, что не все евреи – большевики и не все большевики – евреи, но не приходится теперь также долго доказывать непомерное и непомерно-рьяное участие евреев в истязании полуживой России большевиками”. Да, евреи претерпели от погромов непомерные страдания, но разве сама революция не есть “всеобщий погром”? “Или обречь на истребление целый класс общественный… это – революция, а убивать и грабить евреев – это погром? Почему такая честь Марксу и его последователям?” И зачем бесконечно твердить “о зле, всегда от других исходящем и на нас направляющемся”? Согласно Г. А. Ландау,
поразило нас то, чего мы всего менее ожидали встретить в еврейской среде, – жестокость, садизм, насильничание, казалось, чуждое народу, далекому от физической воинственной жизни; вчера еще не умевшие владеть ружьем, сегодня оказались среди палачествующих головорезов[268].
Я. А. Бромберг – евразиец, не участвовавший в сборнике “Россия и евреи”, но разделявший его цели, доводы и пророческий стиль, – посвятил самые страстные страницы своей книги “Запад, Россия и еврейство” поразительному превращению меркурианцев в аполлонийцев:
Автор не может не припомнить… своего изумления, граничившего с потрясением, испытанного им в первый раз при виде солдата-еврея в составе комиссарского синклита, перед который он, будучи в плену у только что захвативших власть большевиков, был пригнан на один из бессмысленно-мучительных допросов.
Многолетний борец с “правовым ущемлением” пользуется “средствами, по своей самодурской крутости и деспотическому произволу ранее неслыханными”; “смирный и безответный тихоня” встал во главе “самых отъявленных хулиганских банд”; принципиальный гуманист “расточает… принудительные работы и «высшие меры»”; “присяжный пацифист, пуще огня боявшийся военной службы”, стал “командовать крупными военными единицами”; и, что самое поразительное,
некогда убежденный и безусловный противник смертной казни не только за политические преступления, но и за тягчайшие уголовные деяния, не терпевший, что называется, вида зарезанного цыпленка, – превратившись наружно в человека в коже и с наганом, а в сущности потеряв всякий человеческий образ, смешавшись с толпой других ревнителей и профессионалов “революционного правосудия”, выходцев из более молодых и более жестокосердых наций, точно, хладнокровно и деловито, как статистику, ведет кровавые синодики очередных жертв революционного Молоха или стоит в подвале Чеки на “кровавой, но почетной, революционной работе”[269].
Позиция авторов сборника по вопросу “коллективной ответственности” (термин Ландау) не отличалась от позиции Шульгина. Учитывая “старую страсть периферии к выискиванию и превознесению евреев, прославившихся на разных поприщах культурной деятельности”, и в особенности ввиду “беззастенчивой кампании, ведущейся вокруг имени Эйнштейна”, придется, писал Бромберг, объявить своими и палачей. По словам Д. С. Пасманика,
ответственно ли еврейство за Троцких? Несомненно. Как раз национальные евреи не отказываются не только от Эйнштейнов и Эрлихов, но и от крещеных Берне и Гейне. Но в таком случае они не имеют права отрекаться от Троцкого и Зиновьева… Это значит напомнить польским лицемерам, устраивающим погромы из-за расстрела Будкевича, что во главе большевистской инквизиции – Чека – стоит чистокровный поляк Дзержинский, напомнить латышам, что они сыграли в советской России самую позорную роль кровожадных палачей – вместе с китайцами. Одним словом, мы честно признаем нашу долю ответственности[270].
Позиция эта оказалась непопулярной (хотя и не вполне бесплодной[271]), поскольку подразумевала, что каждому есть в чем виниться, но не предлагала универсальной меры виновности; поскольку “честное признание” казалось невозможным без всеобщего отказа от лицемерия; поскольку ни Шульгин, ни “латыши” не спешили исполнять свою часть покаянного действа; поскольку погромы были специфически антиеврейскими, тогда как большевистский террор – гибко антибуржуазным; поскольку через десять лет к власти в Германии придут нацисты; и поскольку национальные каноны образуются не из “особых, поразительных или замечательных” деяний (как полагает Ян Т. Гросс), а из вызывающих гордость сказаний о триумфах, утратах и жертвоприношениях. И наконец, поскольку нации не имеют возможности искупить свою вину. Язык Бикермана и его единомышленников – христианский язык раскаяния и покаяния, обращенный к смертным обладателям бессмертных душ. Люди, образующие нацию, могут испытывать стыд, но нации как таковые не в состоянии пойти к исповеди, совершить покаяние и предстать перед творцом своим. Требования национального покаяния не могут быть исполнены, потому что не существует законного источника искупительной епитимьи, утвержденного кворума кающихся грешников и общепризнанного авторитета, способного судить об искренности раскаяния[272].
Гораздо более популярным среди еврейских противников большевизма (и многих будущих историков) стал тезис о том, что большевики еврейского происхождения не являются евреями. Еврейство, утверждали они (отмежевываясь от традиционного взгляда), не наследуется, но свободно принимается – и потому может быть свободно отвергнуто. Евреи – не избранный народ; евреи – народ, избравший для себя еврейскую судьбу. Для некоторых этот выбор подразумевает соблюдение религиозных предписаний, для других (“светских евреев”) сводится к определенной политической (нравственной) позиции. Симон Дубнов отказывал еврейским большевикам в праве называться евреями, а сионистская газета “Тогблат” писала, в духе большевизма, что только лица, официально назначенные национальными партиями, могут рассматриваться в качестве подлинных представителей еврейских масс. Этот взгляд разделяли и некоторые русские националисты: русские большевики не могут быть русскими, потому что их целью является уничтожение русского государства, русских церквей, русской культуры и русского крестьянства (т. е. “русского народа”), А если они не русские, то, скорее всего, евреи[273].
Вариантом этого подхода было разделение “своих” на подлинных и неподлинных. Ленин утверждал, что внутри каждого народа существует две культуры – демократическая (хорошая) и буржуазная (плохая); И. О. Левин отождествлял еврейских большевиков с “полуинтеллигенцией”, “утратившей культурное содержание старого еврейства” и “в то же время оказавшейся чуждой не только русской культуре, но и вообще какой бы то ни было культуре”; а мать Льва Копелева объясняла своим “боннам, домработницам и знакомым”,
что есть, мол, евреи, и есть жиды; еврейский народ имеет великую культуру и много страдал; Христос, Карл Маркс, поэт Надсон, доктор Лазарев (лучший детский врач Киева), певица Иза Кремер и наша семья – это евреи, а вот те, кто суетятся на базаре, на черной бирже или комиссарствуют в Чека, – это жиды[274].
Для большевиков и их сторонников видная роль еврейских революционеров была политической проблемой. В июле 1917 года Горький, чье восхищение евреями с годами не уменьшилось, призвал петроградского журналиста И. О. Хейсина, написавшего язвительную статью о болезни низложенной императрицы, проявить “такт и моральное чутье” во избежание взрыва антисемитизма. В апреле 1922-го, уже после Гражданской войны, он послал своему другу Шолему Ашу письмо, адресованное “еврейским рабочим Америки”.
Мы должны бороться против этого. Ради будущего евреев в России надо предостеречь еврейских большевиков: держитесь поодаль от святынь русского народа! Вы способны на другие, более важные дела. Не вмешивайтесь в дела, касающиеся русской церкви и русской души!
Конечно, евреи не виноваты. Среди большевиков много провокаторов, старых русских чиновников, бандитов и всяких бродяг. То, что большевики послали именно евреев, еврейских беспомощных и безответственных юнцов, на такие дела, пахнет, конечно, провокацией. Но евреи должны были воздержаться. Они должны были понять, что их действия отравят душу русского народа. Им надо было это учесть[275].
Еврейские большевики такта не проявили. Эстер Фрумкина, одна из руководительниц Еврейской секции, обвинила Горького в том, что он принял “участие… в заграничной травле евреев-коммунистов за их самоотверженную борьбу против тьмы и фанатизма”, а Илья Трайнин, редактор “Жизни национальностей” и ведущий специалист по “национальному вопросу”, сказал, что “Буревестник Революции” окончательно увяз в “болоте обывателя”. Впрочем, с доводами его они согласились. Троцкий отказался занять пост комиссара внутренних дел, не желая “давать врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство” (несмотря на уверения Ленина, что нет задачи более важной, чем борьба с контрреволюцией, и “нет лучшего большевика, чем Троцкий”). В протоколах заседания Политбюро от 18 апреля 1919 года приводится следующее заявление Троцкого: