Юрий Слёзкин – Эра Меркурия. Евреи в современном мире (страница 33)
Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что это было лучшее время моей жизни. Никогда больше я не испытывал так интенсивно того восторга, который дается первым пробуждением мысли и впервые раскрывающейся перед тобой истиной[212].
Благодаря пробудившейся мысли, европейской одежде, хорошему русскому и новому, часто нееврейскому, наставнику еврейские кружковцы и самоучки попадали на “островки свободы” русской радикальной молодежной культуры (где их встречали среди прочих русскоязычные дети прежних мигрантов). “Они говорили со мной как с равным! – писал Абрахам Кахан. – Как будто я был одним из них! Не делая никакого различия между христианами и евреями! В духе истинного равенства и братства!” Главная задача кружков, какую бы разновидность социализма они ни проповедовали, состояла в том, чтобы переделать мир по своему образу и подобию, свергнуть всех отцов и возвестить царство вечной молодости:
Жизнь обрела новый смысл. Наше общество построено на несправедливости, которую можно уничтожить. Все могут быть равными. Все могут быть братьями! Вот так же, как в доме Володьки, – все равны и все братья! Это можно сделать! И сделать это необходимо! Ради такого нового мира все должны быть готовы жертвовать собой.
Я разделил мир на две группы: “они” и “мы”. На “них” я взирал с жалостью и презрением. Каждый мой друг, бывший одним из “них”, представлялся мне существом несчастным. И в то же самое время новая вера пробудила лучшие черты моей натуры, сделала меня более терпимым, позволила мне говорить спокойно, даже когда к сочувствию примешивалось презрение. Мной овладело подобие религиозного экстаза. Я сам себя не узнавал[213].
Мать Мандельштама тогда тоже жила в Вильне. Ее круг был чуть более литературным и менее революционным, но кто бы заметил разницу?
Все время литературная страда, свечи, рукоплесканья, горящие лица; кольцо поколенья и в середине – алтарь – столик чтеца со стаканом воды. Как летние насекомые под накаленным ламповым стеклом, так все поколенье обугливалось и обжигалось на огне литературных праздников с гирляндами показательных роз, причем сборища носили характер культа и искупительной жертвы за поколенье…
Восьмидесятые годы в Вильне, как их передает мать. Всюду было одно: шестнадцатилетние девочки пробовали читать Стюарта Милля, маячили светлые личности с невыразительными чертами и с густою педалью, замирая на
Как высокие просмоленные факелы, горели всенародно народовольцы с Софьей Перовской и Желябовым, а эти все, вся провинциальная Россия и “учащаяся молодежь”, сочувственно тлели, – не должно было остаться ни одного зеленого листика[214].
В 1870-х и 1880-х годах риторика равенства и самопожертвования была по преимуществу христианской. О. В. Аптекман, чей отец был “одним из первых пионеров русского просвещения среди евреев Павлодара”, открыл “народ” в “чудном образе крестьянской девушки” Параши Бухарициной в Псковской губернии в 1874 году:
Я – социалист, а Параша – христианка, но
Соломон Виттенберг, согласно его ученику М. А. Морейнису, был многообещающим талмудистом, когда в возрасте девяти лет выучил русский язык и уговорил родителей отдать его в Николаевскую гимназию. В августе 1879 года, в ночь перед казнью за попытку покушения на Александра II, Виттенберг написал письмо друзьям (тоже в основном еврейским бунтарям):
Мои друзья, мне, конечно, не хочется умереть, и сказать, что я умираю охотно, было бы с моей стороны ложью. Но это последнее обстоятельство пусть не бросает тени на мою веру и на стойкость моих убеждений; вспомните, что самым высшим примером человеколюбия и самопожертвования был, без сомнения, Спаситель: однако и он молился: “Да минует меня чаша сия”. Следовательно, как я могу не молиться о том же? Тем не менее и я, подобно ему, говорю себе: “Если иначе нельзя, если для того, чтобы восторжествовал социализм, необходимо, чтобы пролилась кровь моя, если переход из настоящего строя в лучший невозможен иначе, как только перешагнувши через наши трупы, то пусть наша кровь проливается; пусть она падает искуплением на пользу человечества; а что наша кровь послужит удобрением для той почвы, на которой взойдет семя социализма, что социализм восторжествует, и восторжествует скоро – это моя вера. Тут опять вспоминаешь слова Спасителя: «Истинно говорю вам, что многие из находящихся здесь не вкусят смерти, как настанет царство небесное», я в этом убежден, как убежден в том, что земля движется. И когда я взойду на эшафот и веревка коснется моей шеи, то последняя моя мысль будет: «И все-таки она движется, никому в мире не остановить ее движения»”[216].
В последующие четыре десятилетия прямые ссылки на христианские прецеденты стали менее частыми, образ крестьянской девушки – менее чудным и даже культ Надсона с трудом пережил молодость матери Мандельштама, но огонь самопожертвования продолжал пылать, а сочетание спасения, насилия и Галилея сохраняло свой смысл – пока не застыло в форме марксизма.
Переход от народничества к марксизму подразумевал перенос функции избавителя с русских крестьян на международный пролетариат. Городской ландшафт сменил сельскую пастораль в качестве отражения будущего совершенства, а угловатый рабочий пришел на смену крестьянской девушке (или “округлому” крестьянину) в качестве лучшей половины интеллигента. Могильщиками меркурианства должны были стать не традиционные аполлонийцы, а их незаконнорожденные дети. Сила Марксовых пролетариев заключалась в том, что они были неоспоримо аполлонийскими и потому желанными (сердце для интеллигентской головы, тело для души, стихийность для сознательности), оставаясь при этом столь же неоспоримо меркурианскими и потому современными (безродными, бездомными, всемирными). Ленин превратил марксизм в реальную общественную силу, отправив его обратно к народничеству. Современный социализм был возможен в России благодаря – и в то же время вопреки – ее отсталости.
Грехопадение русского крестьянина открыло новые возможности для еврейских бунтарей. Марксизм (в особенности меньшевистской разновидности) был замечателен тем, что включал “еврейские массы” (которые никак нельзя было отнести к крестьянам) в число спасителей и спасаемых. Бундизм – марксизм, ориентировавшийся на “еврейскую улицу”, – пошел дальше по этому пути, создав смесь социализма с национализмом, которая дала русскоязычной еврейской интеллигенции надежду слиться с еврейским народом и повести его к освобождению посредством либо обучения его русскому языку, либо преобразования идиша в сакральный национальный язык с Шолом-Алейхемом в роли Пушкина. Бунд недолгое время процветал в наименее урбанизированных и русифицированных областях черты оседлости (где привлек секуляризированных евреев, еще не влившихся во всероссийскую молодежную культуру), но в конечном счете не смог соперничать с универсалистским (русским или польским) марксизмом и с основанным на иврите еврейским национализмом. И марксизм, и национализм были немыслимы без государства[217].
Еврейским национализмом, который предложил решение проблемы государственности, был, разумеется, сионизм, обладавший важным дополнительным преимуществом в форме четкого видения аполлонийского еврейства в комплекте с воинской честью и сельской почвенностью. После погромов 1903–1906 годов сионизм преуспел в создании радикальной молодежной культуры, сравнимой с русской по степени сплоченности, аскетизма, мессианизма, преданности насилию и жара самопожертвования. Однако он увлек гораздо меньшее число евреев, и эмиграция в Палестину оставалась незначительной по сравнению с исходом в Америку (который отличался низким уровнем дохода и светской образованности) и в крупные города Российской империи (который – вследствие правительственных установлений и интеллигентских требований – благоприятствовал более состоятельным и образованным евреям). Сионизм апеллировал к юным радикалам, но большинство юных радикалов предпочитало отсутствие “различия между евреем и христианином, дух истинного равенства и братства”.
Со временем предпочтение это лишь набирало силу. Индустриализация и секуляризация вели к усилению русификации, а усиление русификации чаще вело к мировой революции, чем к национализму. Как Хаим Вейцман, сам выпускник пинского реального училища, писал Герцлю в 1903 году,
в Западной Европе широко распространено убеждение, что огромное большинство еврейской молодежи России принадлежит к лагерю сионизма. К сожалению, дело обстоит ровно наоборот. Большая часть современного молодого поколения настроена антисионистски, и не по причине желания ассимилироваться, как в Западной Европе, а вследствие революционных убеждений.