Юрий Шкапов – За полями, за лесами, или конец Конька-Горбунка. Сказка (страница 19)

вьёт металла лёгкий пух;

вот державка задрожала –

эй, смотри, наловишь мух!

Для порядка (для натаски),

как и все, начал он с фаски.

Робко так сперва, сторожко,

ну потом – что в ужин ложкой!

А Кузьмич – старик-хитрец:

мельком глянет на резец,

будто так чертёж подсунет,

мельком острым взглядом клюнет –

и весь вид: мол, хата с краю.

А Никита пот стирает,

мастерство в себя вбирает.

Всё сложней, сложней детали.

Ноги словно гири стали,

и спина… не сразу прямо.

Ничего, и он упрямый,

одолеть надо резьбу!

Вспомнил деда, луг, косьбу:

как потел! Косу заносит,

нет уж сил… – коса вдруг косит! –

И резьба того же просит?..

Хо, уж смена! Вот же, чёрт,

в деле время как течёт!

«Можно, я ещё немножко?..»

И Кузьмич блуждает взглядом:

«Мне… там тоже кой-что надо».

Сел в конторке у окошка,

трёт щетину подбородка.

"Мда-а… Как сало в сковородке:

чуть прижги – пахнёт приятно.

Только – чуть прижечь, понятно…»

18

Мы потом не помним строго,

что мелькнёт на всех дорогах,

но уж юности пора –

как зарубка топора.

В память всё врезает юность:

взгляд, улыбку, смех, угрюмость.

Юность всё берёт на веру

и ни в чём не знает меры.

Молодому – молодое:

работнуть, так норму вдвое,

погулять, так уж запоем,

спать, так хоть пали над ухом –

ни пера им и ни пуха,

молодцам и молодухам!

«Вот, – сказал себе Никита, –

где собака та зарыта!»

Захватило, понесло

чудо-юдо ремесло.

Словно коней под уздцы,

взял станок свой за резцы,

показал-провёл по кругу,

подтянул ремень-подпругу,

молча гикнул: ну-ка, черти!

И – забылся в круговерти.

Ночь ли, день, число какое,

холод-жар, остро-тупое –

гей! – несётся колесница.

Колеса мелькают спицы,

всё быстрей, быстрей разгон.

Цех, станки кружатся, лица,