Юрий Шиблев – К. О. Н. Т. У. Р. Книга третья: Просвет (страница 1)

Юрий Шиблев

К. О. Н. Т. У. Р. Книга третья: Просвет

Глава 1.

Миша стоял у самого края пролома — там, где воздух дрожал и плавился, как над раскалённым асфальтом. Воронка уходила вниз, в темноту, и у этой темноты не было дна. Он смотрел в неё и чувствовал, как АС-2 в груди сжимается — не от боли, а от странного, почти забытого чувства. Так прибор вёл себя только однажды. На сотом этаже Гигахрущевки.

Теперь Проводник остался позади. Он не мог войти — его чип был слишком слаб, его тело слишком изношено переходами. Он стоял у стены реакторного зала. Он был настоящий. Уставший. Смотрел на Мишу и молчал.

Анна стояла рядом — невидимая для Проводника, но Миша чувствовал её присутствие, как чувствовал всегда. Тепло. Лёгкий цветочный запах. Она молчала. Всё уже было сказано там, в Заслоне-4. И здесь, у врат, слов не осталось.

—

Я вернусь, — сказал Миша. Он не обернулся. Он знал, что они слышат.

И шагнул.

Темнота сомкнулась мгновенно. Не как вода — вода обволакивает, принимает, даёт привыкнуть. Здесь было иначе. Темнота ударила со всех сторон, она была плотная, вязкая, абсолютная. Миша замер. Он ожидал перехода — вспышки, толчка, чувства падения. Ничего. Только мрак. И тишина.

Он сделал шаг. Под ногой что-то было — твёрдое, ровное. Пол? Земля? Он не мог понять. Он сделал ещё шаг. Звук, глухой и короткий, утонул в темноте, не вернувшись эхом. Как будто само пространство поглощало звуки, не давая им жить.

АС-2 пульсировал ровно. Тик-так. Тик-так. Прибор работал. Он ждал. Но что-то изменилось. Миша прижал ладонь к груди и почувствовал: пульсация стала мягче. Не слабее, а именно мягче. Как будто прибор наконец оказался в среде, для которой был создан. Как будто он был дома.

Он двинулся вперёд. Медленно, наугад. Руки вытянуты, шаг короткий. Он ничего не видел — ни стен, ни пола, ни потолка. Только темнота. Одинаковая во всех направлениях. Она была густой, почти осязаемой — как плотный туман, который не пах и не звучал. Он провёл ладонью перед лицом, но не смог увидеть пальцев. Поднёс руку к самым глазам, тоже самое.

Он пошёл дальше.

Время в темноте текло иначе. Он не мог сказать, сколько прошло — минута или час. Шаги не считались. Расстояния не имели смысла. Он просто двигался вперёд, потому что стоять на месте было невыносимо. Потому что в этой темноте неподвижность означала смерть — не физическую, а какую-то другую. Смерть воли. Смерть цели. Смерть себя.

Он думал об Анне. О их первой встрече в отделе, о её нежной улыбке. О ее странной, но в тоже время невинной и родной привычке снимать туфли при каждом удобном случае. О том, как он сказал ей: «Можно просто Миша». О их первой ночи. О ночи в сарае. О её теле там, в хранилище — за стеклом, покрытым инеем. Он думал об отце. О том, как тот держал его за руку перед смертью. О том, как сказал: «Ты был лучшим из нас». Он думал о Саше. О его письмах мёртвой сестре. О том, как тот шёл к двери с цифрой «17» — быстро, почти бегом, не слушая приказов. О том, как захлопнулась дверь. Мертвые и живые строем воспоминаний проносились у него в голове.

Все они теперь зависели от него. И он не имел права остановиться.

АС-2 пульсировал ровно. Единственный звук в этой бесконечной тишине. Миша начал считать шаги. Сто. Двести. Пятьсот. На тысяче сбился. На двух тысячах перестал. Цифры не имели значения. Важен был только ритм. Ритм не давал остановиться. Ритм вёл вперёд.

А потом темнота заговорила.

Сначала он не понял, что это. Просто в тишине появился звук — тихий, далёкий, неразборчивый. Как будто где-то очень далеко включили радио. Миша остановился. Прислушался. Звук не исчез. Он стал громче. И в нём появились голоса.

Их были десятки. Сотни. Они звучали одновременно — мужские, женские, детские, старческие. Они говорили на разных языках — Миша не понимал ни слова, но различал интонации. Радость. Гнев. Страх. Любовь. Мольба. Голоса переплетались, как нити в ткани, и эта ткань дышала. Она жила.

Миша сосредоточился на одном голосе. Женский. Молодой. Она что-то шептала — быстро, сбивчиво. Молитву? Признание в любви? Проклятие? Он не мог разобрать слов, но чувствовал: это важно. Это кому-то важно. Там, откуда пришёл этот голос, кто-то любил, боялся, надеялся. Жил.

Голос исчез ровно так же внезапно, как и появился. Его сменил другой. Мужской, низкий, хриплый. Он не говорил — пел. Низкую, тягучую мелодию без слов. В ней была тоска, истинно глубокая, древняя, как сама эта темнота. Миша слушал и чувствовал, как внутри что-то отзывается. Что-то, что было старше его самого. Что-то, что жило в нём с тех пор, как ему установили АС-2. Или ещё раньше. С тех пор, как он держал за руку умирающего на крыше реактора.

Он открыл глаза — и увидел свет.

Вдалеке, в кромешной тьме, горели огни. Маленькие, круглые, как шары. Они висели в пустоте — одни выше, другие ниже, одни ближе, другие дальше. Их были десятки. Сотни. И в каждом шаре что-то двигалось. Как в экране телевизора. Как в окне.

Миша сделал шаг вперёд. Огни не приблизились. Он сделал ещё шаг — то же самое. Расстояние здесь не имело значения. Но он знал: если идти достаточно долго, он дойдёт. Он всегда доходил.

Он выбрал один шар — тот, что казался ближе других, — и двинулся к нему.

Тишина сменилась гулом голосов. Теперь они звучали не из ниоткуда — они исходили от шаров. Каждый шар был голосом. Каждый голос был миром. Миша шёл сквозь этот гул, и ему казалось, что он идёт по бесконечному коридору, стены которого сложены из чужих жизней. Из чужих надежд. Из чужих смертей.

Он приблизился к шару. Тот висел в пустоте — идеально круглый. Внутри что-то мерцало — не свет, а скорее движение. Как будто там, за тонкой плёнкой, существовал целый мир. Но этот мир не был тёплым. От шара не исходило тепла. Только ожидание.

Миша протянул руку. Пальцы коснулись поверхности.

Темнота внутри шара дрогнула. Что-то шевельнулось — и Миша вдруг понял, что это не картинка. Это отражение. Его собственное. Но другое. Лицо было его — те же глаза, тот же нос, тот же шрам над губой. Но взгляд — чужой. Пустой. Как будто кто-то смотрел через его лицо, используя его как маску.

—

Ты пришёл, — произнесло отражение.

Голос был его собственным. Но слова — нет. Они звучали иначе. Медленнее. Тяжелее. Как будто каждое слово падало в воду и тонуло.

—

Кто ты? — спросил Миша.

—

Ты знаешь.

Отражение улыбнулось. Улыбка была его — но растянулась шире, чем позволяли мышцы. Слишком широкая. Слишком неподвижная. Как у мимика. Как у той твари в метро.

—

Я — это ты, — сказало отражение. — Твоя память. Твоя боль. Твоя тень. Ты носишь меня в себе с тех пор, как вернулся из Гигахрущевки. С тех пор, как тебе стёрли память. Ты думал, что стал чистым листом? Нет. Тёмное осталось. Всегда остаётся.

Миша отдёрнул руку. Шар погас. Отражение исчезло. Он стоял в темноте, тяжело дыша. АС-2 в груди пульсировал часто, неровно. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Это все было игрой. Темнота говорила с ним. Принимала разные обличья, чтобы понять, на что он реагирует. Что его пугает. Что его манит. И он попался.

Он выпрямился. Дыхание выровнялось. АС-2 успокаивался. Он был в ожидании и был готов.

Миша двинулся дальше. Он не знал, сколько ещё идти. Не знал, что ждёт его в следующем шаре. Но теперь он знал: темнота следит за ним. Изучает. Играет. И он будет играть в ответ. Пока не поймёт правила.

Темнота не кончалась.

Он шёл уже долго — он не знал, сколько. Час? Два? Сутки? Время в этой пустоте не имело смысла. Оно не текло — оно стояло, как вода в болоте, и он двигался сквозь него, не оставляя следа. Шаги не звучали. Дыхание не отражалось эхом. Только АС-2 в бился в груди и напоминал, что он ещё жив. Что он ещё здесь.

Голоса вернулись не сразу.

Сначала был шёпот — тихий, как ветер в сухой траве. Миша остановился. Прислушался. Шёпот не исчез. Он стал громче, отчётливее. В нём появились слова. Обрывки фраз. Интонации.

—

…не уходи…

—

…ещё рано…

—

…посмотри на меня…

—

…где ты?..

Голосов было много. Они наслаивались друг на друга, перебивали, затихали и возникали снова. Миша слушал, как слушают шум моря — не пытаясь выделить отдельную волну, а просто принимая весь поток целиком. И постепенно из этого потока начали проступать лица.

Не реальные лица — образы. Вспышки. Мужчина в военной форме, кричащий в радиопередатчик. Женщина с ребёнком на руках, стоящая на коленях посреди пустой улицы. Старик, который сидит на пороге дома и смотрит в небо — просто смотрит, ничего не говорит. Девочка, которая бежит по полю и смеётся. Смех — звонкий, заливистый — перекрывает все остальные голоса, а потом обрывается. Тишина.

Миша открыл глаза. Он понял: это не просто голоса. Это эхо. Эхо миров. Эхо жизней, которые были прожиты там — за шарами. Или которые ещё живут. Или которые вот-вот начнутся. Он не знал. Но он чувствовал: каждая вспышка — это чья-то боль. Чья-то радость. Чья-то последняя мысль перед тем, как темнота сомкнулась.

Он пошёл дальше. Голоса сопровождали его, как хор. Они то взлетали, то затихали, и в их ритме была своя музыка. Страшная. Чужая. Но музыка.

А потом появились огни.

Сначала Миша подумал, что это звёзды. Маленькие, далёкие, они мерцали в темноте — одни ярче, другие едва заметны. Но звёзды не висят так низко. Звёзды не пульсируют в такт. Звёзды не зовут.