Юрий Шестаков – Мрамор (страница 2)
Снегопадно-ветрено шумело. И было непонимающе тихо. Шатко выстаивая, Белый был промозгл, тленен, спокоен. Перекрёстный огонь снега и ветра прекратило щебетание птицы-домофона и открывающейся подъездной двери. Темнотелый силуэт объявился в свете лампы над дверью подъезд. Придвигаясь всё ближе, он проявлялся всё сильнее. Где-то играла сирена автомобиля, точно тень свиристеля убитого. Вздымался из-под ворот преисподней дым теплосети. И в этом гуле становилось понятно, что шёл, открывая себя всё сильнее с приближением, Дурак.
– Белый. Белый! – как-то хлёстко обернувшись глашатаем точно бил исзвуком Дурак.
– Дурак. Я видел, как ты шёл. – искусственно выблёвывал слова Белый.
– А я видел, как ты здесь стоишь. В окно.
– Предсказуемо, правда? – не спрашивал Белый. Утверждал.
– В чём тебе нужна помощь?
– Я … – остановилось иное, и ныне бессильное что-то, существо во времени, смысл, иль иносмыслимый, – пропадаю, Дурак.
– Где?
– Нигде. – иначе было сказано, должно было сказать. – В… нигде.
– У тебя есть, где жить?
– Нет. Я поэтому пришёл к тебе.
– У меня нельзя. Сам знаешь, братишки и сестрёнки в доме. Сами еле уживаемся в такой-то квартире.
– Знаю. – Литургически, полунощнецки молчали оба. Однако должен был разразиться колокол. – А у тебя есть кто-то, у кого можно пожить? Хотя бы сегодняшнюю ночь.
Что было за сегодняшней ночью не знал никто, в сущности. Неведомо было знать. Нисходили высшие светила до обычных камней, до дыр на носках вселенной. И даже звука не было в них. Белые давеча, не-становились в чёрное.
– Пойдём. У меня есть идея.
– Там можно будет переночевать?
– Там можно будет жить. – громогласно огласил хрипящим полушёпотом Дурак.
Средь буйной молодой метели, хлыстами рассекающей кожу руками своего покровителя Ветра, Дурак ступал, разве что не бегом, по обочине слепяще-спящих домов, Ступал он в сторону неясности, и неизвестности в свете последних событий, но с точной целью, будто зная, что грядёт впереди.
А впереди была – старая студенческая общага.
II
Общага образовывала одну сплошную дыру. Дыра поглощала в себя существование, и питалась им, как и любая общага старого жилфонда. Белый сбежал от одной такой, но вторая неизменно притянула его. И так как любое общество требуется хлеба, то и выродился новый виток в желудке большой дыры – Студенческая столовая «Встреча».
Бесконечный ежедневный конвейер людей устремлялся вновь и вновь в перешеек между общежитием и столовой. Были и крики, и возгласы в этом ежедневном человеческом столпотворении.
Сперва всего были «Правила общежития». И «Правила» происходили «Расписания работы общежития». И отказаться от них не было возможно. Ведь если ты хотел жить, необходимо было подчиняться уже прописанному плану жизни. После «Правил» был: «УСТАВ». А за уставом было установлено «МЕНЮ». Там, где есть дом, должна быть и «Встреча» с домом. И она была открыта. Люди приходили к готовому смыслу, установленным правилам, и приготовленному за них обеду, чтобы после пойти на свои тщедушные работы, учёбы и
Заскрипела осколками бывшей молодости дверь. Белому и Дураку хотелось бы не издавать звуков, однако, звук был издан, и судья-вахтёрша был разбужена. Дурак, боявшийся исхода подобного рода, встрепенувшись от неминуемости обнаружения, понял, что на них неизменно накинется вахтёрша Баба Лена, Елена Степановны, Е́левна, как звалась она за глаза среди студентов. Возможностей обойти вахту не было от слова совсем. Был только один действительный вход, а все остальные неизбежно вели к месту, где сидела Е́левна. Внезапно, ударами своих престарелых голосовых связок, дававших некоторую хрипотцу, разразился голос Елены Степановны:
– Кого, драть тебя за ногу, принесло там?! – разгремелся голос упреждающего выстрела Е́левны.
– Чёрт. – зашелестел еле слышно Дурак. –Придётся сдаваться. Отступать всё равно некуда, позади уже и Москвы нет.
– Дурак! Этил тебя дери, ты чёрта какого здесь шаландаешься? – слышно было, как в воздухе начало пахнуть свинцом и щелчками от затвора.
– Да я во «Встречу» пришёл. – последне заявлял Дурак.
– Куда?! – готовность была объявлена.
– Во «Встречу». На работу. – и не было более надежды.
– Какая еть работа? Лавка закрыта! На тебя не было распоряжения, и ты тут не живешь.
– Пожалуйста, Елена Степановна. Вы же знаете, что я не хожу по общаге, что я только на работу. Я нелегальщиком не буду. – умолять? Нет, скорее беспомощно рыть себе же место на погосте.
– А мне куда это сунуть? Правило есть! И шо ты есть, шо тя нет, всё одно – нарушение правил. – целься! Е́левна скомандовала, и сама же прицелилась.
– Мне надо. Честно слово надо. Мне…
– Все ля! все сука знают, что после десяти закрыто! Я не пускаю! И мне, что ветер за окном твои намеренья. Смотался отсюда! И чтоб сука быстро!
Скрип двери провожал в дальний путь Дурака и Белого. Дверь с грохотом закрылась, обнажая перед собой метель, которая заносила всякий смысл дальнейших действий. Не было теперь стремления, ибо возможность удачного исхода была погребена, ископана и издырявлена. Тонко играла скрипка метели. Тонко. До поры, пока не погас последний, блудный, фонарь.
III
Бесцельно падал хладнокровный снег.
Белый стоял рядом с Дураком, осмысливая свою безысходность, и последнюю намокшую сигарету. Было слово одно – «бестолку». Кончалось время. Они не могли идти дальше, и поэтому не верили. Ведь можно поверить, что ты можешь летать. Однако полететь из окна возможно только вниз.
Застывала земля под ледяной скорбью холодного снега. Белый, стоя поодаль от Дурака, смотрел в небо и курил утопшую в следах мокрого снега сигарету. А на губах читалось: «Куда дальше?».
– Я не знаю. Остаётся пробиваться боем. – Сказал уверенно Дурак, поправляя свою шапку-тарелку.
– Бой уже окончен. – Белый был беспрестанно бел.
– Да. Но можно попытаться снова. – Однако, бил неустанно Дурак.
– Не снова. Опять. – Вердиктом отвечал Белый.
– Почему? – Здесь пояснения не требовались. Дурак был «дураком».
– Проиграть. Опять. – Панихидно, Литургически сказал Белый.
– Категоричен ты. – Спокойно сказал Дурак. «Оставьте свой ползучий эмпиризм.»
– Скорее категорична ситуация. – Исстёганный говорил Белый. («Не я судья, я зачитываю то, что писано было.» думал Белый.)
– Я думаю, лучше бой. – Вперёд, а если назад, то развернуться и вперёд. Мысль в духе Дурака.
– А потом? – Белый отчаянно старался отдалить момент.
– Победа, конечно! – Декламировал Дурак.
– А если нет? – Отдаление проваливалось.
– А то мы не рассматриваем. Я думаю, мы можем победить. Потому что факт поражения в битве не говорит о проигранной войне. – Дурак подписывался не только сам, но и за Белого, праздно и бескорыстно
– Ну, отступать нам однозначно некуда уже. Москва сгорела. – Белый принимал факт неизбежности.
– Поэтому и будем биться. – Дурак утвердил план.
– Нелегально? – Белый, будто не веря, что это грядёт, нервно соглашался.
– Мало! Нелегальнее поискать надо будет! Мы войдём в историю, а иначе попадём на стенд отдела милиции, как особо опасные преступники! Пойдём. Будем биться до крови, до смерти, но не нашей. – Патетически восклицал Дурак.
– Ты собрался вахтёршу бить? – Шуткой отмахнулся Белый.
– Нет. Я буду бить туда, где её слабое место. – Дурак провозглашал план.
– А именно? – Белый захотел его узнать. Ведь в сущности лишь он и остался.
– В её! БЕСПРОБУДНОЕ! Пьянство! – С пальцем, ведущем ко входу в ад, декламировал поэт Дурак.
Играли ноты полночной метели. играл один на двоих двенадцатый скрипичный концерт Антонио Вивальди, опус четыре, номер шесть, Allegro. И двое отправились в бой. И, может быть, в забвенье.
IV
Сокращалось вслед за собой, неугомонно молчавшее сердце Белого. Решительный вздох. Неопределённый выдох. Пред ними не стояли солдаты чужой страны. Перед ним высилось неуклонно, падавшая вверх в ввысь вывеска «Встреча». И где-то там, может быть, спокойствие до завтрашнего отбоя. Оставалось идти вперёд. Начинался Аукцион за смену порядка, за смену статуса-кво, за Его возращение в когда потерянное, но несбывшееся. Перед боем была куплена последняя на полке старого ларька бутылка коньяк, дешёвого, несовершеннолетнего. Её хватит на пять еди́ночных выстрелов.