Юрий Шестаков – Мрамор (страница 1)

Мрамор

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Из трубы вновь заброшенной ТЭЦ медленно выпадал, обманутый мечтами о будущности снегом, серый дым. Через обёрнутую в хрустящий целлофан дорогу, раскидывая режущие блеском осколки водяного стекла, Белый, болтая блевотиной бравого максимализма, шаркал не по размеру большими берцами, скрипящими следами которых, в ниже минимальном градусе воздуха, не торопился никуда. На это утро было выставлено извещение, в котором законная владелица комнаты в неперспективной окраинной общаги, соседствующей с закрытым зданием одного из видных в советское время городских ПТУ, оповестила о просроченной оплате за «жильё», с дальнейшим приказом Белому «Убираться отсюда!», без нюансов, переговоров, отсрочек и поблажек.

Вещей у Белого не было. Ведь зачем выдумывать и наполнять суму, если всякое в сумме заведомо перейдёт в состояние проданного, отданного или оставленного на ближайшей свалке человеческих отходов.

Средства для своего существования Белый добывал по мере сил, перебиваясь работой повара, поломойщика или мелкого наливайного в круглосуточной рюмочной. Но с ростом слабости передумал стараться, мечтая пропасть и затеряться среди общей повышающейся скорости жизни и суеты, перетаскивая время своё из пустого в порожнее, так и не беря себе от него – времени – никакого остатка, дабы далее было на что жить, а не двигаться в надежде однажды заиметь таковую возможность.

Увольнительная, с подстрочным описанием долга времени, которое ещё было необходимо заплатить за возможность более не трудиться на процветание всенародного алкоголизма, была отдана начальнику и без разговоров подписана. Начальник, переводя взгляд на бессменно опаздывающие на работу часы, сказал что-то про выплаты за отходной период, и что все дальнейшие штрафы за неточности и оплошности в реализации рабочих обязанностей не снимаются до конца периода увольнительного процесса. Белому подумалось забавное в тот момент, ведь по сути он может не только не заработать свои оставшиеся деньги, которые мог бы пустить хотя бы на оплату ренты, но и остаться должным, хотя по сути не должен ничего, ведь по документам он не существует в данной круглосуточной организации разливания малостоящей водки и просроченного пива своим же соседям по общежитию, для которых единственная стабильность в жизни – нахождение в этой замызганной испарениями этилового спирта, и разрисованной всеми цветами, из которых обычно состоит в желудке человека самый простой обед, разливайке круглосуточного типа под гордым названием «Бар “Вера, Надежда, Любовь”».

II

Заиграла голодными чёрными стукачами бессовестная перхоть обратной стороны лета, снегопадно обманывая манящей светлостью своей, выдуманной, как казалось, последним оставшимся на погосте индустриального пейзажа – дыму труб ТЭЦ.

Падало. Белый, в беспамятстве и беспаспортности своего дальнейшего существования был скорее представлен к лику навсегда невостребованных житием, чем к перспективности грядущего ликования жизни, придуманной по совсем иным законам, отчуждавшим словообразование нового века и будущность, и, скрипично-патетическое падая без свидетелей, здесь, у бетонного забора вновь заброшенной ТЭЦ.

Закуривание длилось мгновение – единственное оставшееся под звуки минорных аккордов в недобирающемся свете, и легкой пелене белосаванной природы затухающего города-убийцы, героя спиртного, трижды орденоносно-закрытого на вечное забытьё хладным ветром отсутствия перемен. За двигателем внутреннего отравления не стояло более ничего истинно нагруженного именем или значением. Однако металлоконструкция ещё не крошащегося от бытия неизбежности времени кальция всё же понимающе скрипнула своею утопающей в наступающей глубине бесприютного уличного последнего сна. Оставалось вспомнить растративших свой перестроечный голос воробьёв, и падающий литаврами глухоты пепел, а затем отдаться на распределение в подземный дачный кооператив.

Валит. Валит. Валит. Где-то растерялось, растерзалось дремучее понимание – Восход. Гранит. Бетон. Мрамор. Закричали чайки. Кончилось что-то. А что?…

«Апокриф безгласия»

Энтропическое, блистательное, апофеозное, шоссейное, проваленное в гремучую тяготу противостоянию тьмы, кольцо завитков ветров, разгоняющих после-праздный пепел от смирившихся дерев. Воссияй, огнь рукотворный.

У светлячкового прибоя, постоя мелких мокрых грызунов, плакал Повелитель Мух, да Крысолов Несчастных – он же; был в своём остатке жития когда-то.

И приходили кормиться к пепелищу его всяк мрак, да всяк свет. И не стали расспрашивать, да не распрощались, да так и остались, да и пеплом в пепелище новым стались.

И не льстит боле залётная птица-скорбь. И не пристыдит боле красное солнце-кнут. И не плачь боле, черное солнце Луна. Пламень, да высокий хвойный дух-первозданный, что сиротством жертвует для нас.

Приникни к пламени. За мелкой крошкой песка-стекла не видь себя. Празднуй! Отсутствуй!

Имя моё не значится. Да и доколе не было значимо оно. Всего только имя меня отличало от пыли веков сиих. И ведь здесь ты. И ведь здесь я. А более и не надобно. Усмирись у пламени. Далее не надлежит идти. Здесь твой век. И здесь его конец настанет.

Слышен звук сирены. Далёкое поле, растительно оно. А сирена – Мрак, да на коне безгласым.

Когда-то давно, не известно Кто и как.

Года не писать.

– Белый! Белый! Вставай! Вставай!

III

Расхристанный чертополох мыслей кованной цепью ударял по лицу желавшего перейти черту невозврата, цепляясь, как анкер, держащий столп небосвода, как якорь, не позволяющий лодке потонуть, как раны-стигматы держат, и тянут, вырезают из состояния, да кидают в условность события бытия. Белый разорвал свои веки, будто слипшиеся ноги мертвотелой замороженной курицы, продрал себя до зрения и увидел – Спокойствие. Не было уже никого. Время не посмело остановить свой ход и подбить бюджет своего остатка без учёта единицы в общем балансе своём. Время обошло его стороной, не происходя рядом даже ветром, скоропостижно скончавшимся до окончания текста Бытия.

Белый был, хоть и противился этому. За неимением альтернатив, фонарь светил на него, насквозь – в ничто, – в своё, – и, вероятно, скорое. Белый после-хирургической походкой, оставляя следы берц, распахивал швы, только лишь спокойного, снегополя. Стократ падая из раза в раз, цель не присутствовала явственно в остатках верёвочных узелков мозга Белого. Необходимо было окончание, легкорукое знаменье – «Вчера уже здесь, а завтра уже сегодня». И пусть ларьки запоют эстрадой лет Октября, да поют этиловым спиртом магистрально-единых хрущёвых бетонных инкубаторов. Празднует пусть дымоголовая ТЭЦ, так бездумно-бессовестно, но так горячо опаляя пепел, горящий битум и рубероид, всенижне преисподней. Пусть лаять будет уставший, промозглый город N, где N – Nowhere.

В нигде стояла старомодная, статная, сравни северному сиянию, телефонная будка. Был один только ключ – колесо-автомат, направляющего сигнал в тело бесконечных метров, отживших своё проводов. Каждую цифру необходимо было внести по-отдельности, как и в те года молодости будки, когда каждый смысл должен был быть выдуман заново. И щелчком за щелчком, треск за треском всё возвращающегося на место телефонного автомата, набирался заветный гудок:

– Алло?! – гаубицей выстрелило в ухе чёрствым женско-старческим голосом.

– Дурак здесь?! – Где-то капала тонкой струйкой кровь души – слеза.

– ХТО?! – Звон метала и отбойного молотка. Ещё громче, и Ленин сам встанет – подумал Белый.

– ДУРАК ЗДЕСЬ ГОВОРЮ?!

– А, Дураак! Ванечка здесь.

– Можно его позвать?

– Ванюша! Тебя к телефону! – в трубке на том конце зазвенело, захрипело и щелкнуло.

– Алло?! – отозвался изыскано уставший энергией голос.

– Дурак? – в неопределённости высказал Белый.

– Я. А с кем имею честь?

– Это я.

– Белый? – Голос той стороне петли будто был удивлённо обескуражен.

– Он самый. – Как-то хрипло рыча сказал от бессилия Белый.

– А откуда ты звонишь? – Будто в том же удивлении говорил Дурак.

– Телефонная будка у ТЭЦ.

– Что ты там забыл? – У ТЭЦ никого нет и не бывает, а будка стояла и работала чисто для вида, и Дурак это знал.

– Не важно. – Белый сотрясал свою душу, чтобы сказать следующее. – Мне помощь нужна.

– Ну, – паузой, будто текстом мысли разделил предложение Дурак, – приходи тогда ко мне.

– Я скоро буду. Спасибо.

Папиросность вдоха рикошетом ударила в угль легкости, внутрь организма. Сверху являлось. Волеизявленность. Здесь же должен был пасть камень с неба. Но падал лишь прошлогодний снег, лишь завтрашнее метельное раскаянье и этюд старых работяг фонарей. И падал Белый, как и снег, да и каялся он, да и смысл он, когда утром он уже не есть на этом свете. И ту пору так до́лжно было – что жить хотело, то падало. И падало на суть, её же загораживая. И лабиринт шагов. Вверху звезда белоглавая. Ты же – смотри, Белый. Пошёл тогда он в распутье существа, над головой которого высилась… Небесная… Мгла.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Белый стоял у лица деревянной двери, у единственного её глаза. Это было обговорено ранее, в стуках и гудке телефонной будки. Была лишь сама невозможность – разовый стук, который нарушит спокойствие обитающих дома, по ту сторону двери. Внутри белого ничего не изъявлялось. Необходимо было единственное, но даже оно обращалось в сотворение мира. Тогда Белый, не выдумав ничего иного, побрёл по лестнице вниз, перебирая ступнями не по его размеру большими берцами, в наружу, в улицу.