Юрий Шабунин – VERO. "Ледяные Статуи Айлиона. Луннарэн" (страница 3)

Он свернул в район Гончарных склонов. Здесь, на каменных террасах, столетиями растили виноград. Сейчас, в этом больном свете, с лозами творилось нечто чудовищное. Они не просто вились – они скручивались в идеальные спирали. Листья выровнялись, стали плоскими, идеальными зелёными дисками – ни одного повреждённого края, ни одной погрешности. Гроздья превратились в кисти стеклянных шариков, переливающихся холодным, мёртвым блеском. Без запаха. Без вкуса. Без жизни.

Предвестие.

– Красиво, правда?

Риши вздрогнул.

Обернулся.

Из тени арки вышел Наутон.

Молодой, светлолицый, с улыбкой восторга на губах и глазами, горящими фанатичным огнём. В руках он держал что-то, похожее на световую бабочку – трепетное создание из чистого сияния, переливающееся всеми цветами радуги. Крылья её были идеально симметричны.

– Брат Наутон. Я не ожидал…

– И я тоже. Шёл проверять резонанс и почувствовал… диссонанс. – Наутон шагнул ближе, взглянул на плащ Риши, на его осунувшееся лицо. – Ты куда-то собрался, брат?

– Бессонница. Прогулка помогает очистить ум.

– Разумно. – Наутон кивнул, но глаза его сузились.

Он поднял руку, и световая бабочка вспорхнула с его ладони, закружилась в воздухе, оставляя за собой золотистый шлейф.

– Смотри. Совершенство формы. Так будет выглядеть всё, когда «Хор Нуля» устранит последний диссонанс. Никакой боли, никаких потерь, никаких слёз. Только чистая, вечная гармония.

Риши смотрел на бабочку и вдруг понял, что она его раздражает. Не потому, что была красивой или мёртвой. А потому, что в ней не было жизни.

– А те, кто умрёт до этого? – тихо спросил он. – Кого сотрут, потому что они «неидеальны»?

– Неслышная пауза между тактами. – Наутон пожал плечами с лёгкостью, от которой у Риши свело челюсти. – Иногда ради великой гармонии нужно подчистить партитуру. Убрать лишнее.

Риши смотрел на него и видел: Наутон не врёт. Он действительно верит. Верит, что стирание миллионов – это милосердие. И в этой вере было что-то более страшное, чем любая жестокость.

– Скажи, Наутон, – голос Риши звучал ровно, хотя внутри всё кипело.

– Когда ты уберёшь все «помехи» из мироздания, когда останется одна-единственная идеальная нота… что ты будешь слушать? Себя? Вечность? Не надоест?

Наутон замер. Бабочка в воздухе дрогнула, на миг потеряла симметрию.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, – Риши шагнул вперёд, – что скука вечности может быть страшнее любой боли. Подумай об этом, брат. Когда вокруг не останется ни одной фальшивой ноты, твоя собственная музыка станет просто эхом в пустоте.

Он щёлкнул пальцами. Даже не щёлкнул – дёрнул кистью, выпуская наружу ту самую фальшь, что жила в нём. Крыло световой бабочки дрогнуло. Идеальная геометрия сломалась. Тварь затрепыхалась, заметалась в воздухе, и в этом судорожном движении было больше жизни, чем в минуту её идеального парения.

– Вот теперь красиво, – тихо сказал Риши. – Живое. Дрожит.

Боится упасть. Хочет жить.

Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной взгляд Наутона.

Идти прямо к Обелиску теперь – верная смерть. Нужно спрятаться. Исчезнуть. Стать тенью среди теней.

Риши свернул в узкую щель между домами – проулок, ведущий к старой системе ливнёвок. Отодвинул тяжёлую решётку, проржавевшую до состояния кружева, и нырнул в темноту.

Запах ударил в ноздри – плесень, сырость, крысиный помёт. Холод, пробирающий до костей. Он двинулся на ощупь, прижимаясь ладонью к скользкой стене, считая шаги.

Сто. Двести. Триста.

И вдруг – шорох. Сзади.

Риши ускорился, спотыкаясь, хватаясь за стены, сдирая ладони в кровь. За спиной шорох участился – не догоняли, вытесняли. Загоняли в тупик.

Туннель раздвоился.

Правая ветвь – к складам, там светлее.

Левая – вниз, в старые катакомбы, лабиринт, из которого по слухам не возвращались. Выбора не было. Риши рванул налево.

Преследователи хлынули следом.

Бег превратился в кошмар. Туннель сужался, потолок опускался. Пришлось ползти на четвереньках, раздирая колени об острые камни, сдирая кожу с локтей. Воздух стал спёртым, тяжёлым. Лёгкие рвало, сердце колотилось о рёбра.

Риши споткнулся, упал лицом в ледяную воду, хлебнул, закашлялся, чуть не захлебнулся. Поднялся, пополз дальше, чувствуя, как силы уходят с каждым выдохом.

И вдруг туннель расширился. Пещера.

Слабый свет исходил от странных грибов на стенах – они светились бледно-зелёным. Воздух здесь был другим – не спёртым, а каким-то древним, тяжёлым от времени. И в центре пещеры стояла ОНА.

Девушка.

Лохмотья, когда-то бывшие добротной одеждой горцев. Грязь на лице, въевшаяся в кожу так, что казалась вторым слоем. Шрамы – старые и свежие, пересекающие щёку, уходящие под воротник. Но глаза… Глаза горели. Ярко-золотые. С вертикальными зрачками, как у дикой кошки. В руке – кривой клинок из тёмного металла, покрытого странными письменами.

Она стояла спиной к нему, вся напряжённая, как струна перед разрывом. Слушала. Ждала. Нюхала воздух.

Из туннеля позади донёсся лязг. Гармоники.

Девушка обернулась резко, хищно. Взгляд скользнул по Риши, увидел белые жреческие одежды под плащом – и лицо её исказила гримаса. Но в этой гримасе было не только презрение. Была старая, въевшаяся в кости боль. И что-то ещё. Что-то, чему она сама не могла найти объяснения.

Её тело вдруг расслабилось. Всего на миг. Будто узнало что-то, чего разум не понимал.

– Твою ж… – выдохнула она. – Ещё один. В плаще. Как они все.

– Я не…

– Заткнись. – Одно слово – как удар хлыстом. – Я знаю ваш род. Вы приходите, улыбаетесь, обещаете защиту. А потом объявляете нас «несовместимыми с гармонией» и стираете. Мою мать стерли. Она спрятала меня, погибла. А вы просто записали это в отчёт.

Она шагнула к нему, клинок упёрся в горло.

– Скажи спасибо, что я ещё не убила тебя. Просто за компанию.

Риши сглотнул. Лезвие царапнуло кожу, выступила кровь.

– Я не они, – прошептал он. – Я… бегу от них. Они хотят стереть меня. Потому что я увидел то, чего не должен был.

Она смотрела на него долго. Очень долго. В золотых глазах плескалась вселенная – древняя, усталая, разочарованная, но всё ещё живая. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, она почувствовала странное, ничем не объяснимое желание – не убивать. Слушать.

– Врёшь, – сказала она наконец. – Но врёшь как-то… по-новому. По-другому. Не так, как они.

Лязг за спиной стал громче. В туннеле показался первый Гармоник – фигура в гудящих доспехах, с лицом, стёртым до гладкой маски.

Девушка выругалась сквозь зубы – гортанно, яростно, по-звериному. Рванула мешочек с пояса, швырнула на пол перед Гармоником. Облако минеральной пыли взметнулось в воздух, коснулось магического поля доспехов – и вспыхнуло какофонией. Оглушительный диссонанс разорвал тишину, Гармоник споткнулся, его движения стали рваными, нескоординированными.

– Бегом! – заорала она и рванула к узкой расщелине в стене.

Риши бросился за ней.

Они протиснулись в щель – камень драл кожу, рвал плащ, оставлял на боках кровавые полосы. Вывалились в маленькую пещеру с родником – вода здесь была чистой, прозрачной, пахла снегом и свободой.

Девушка тяжело дышала, прислонившись к стене. Клинок всё ещё был в руке, но остриё смотрело в пол. Риши заметил, как дрожат её пальцы. Совсем чуть-чуть. И как она часто моргает – будто сдерживает слёзы, которые не имеет права показывать.

– Спасибо, – сказал он тихо, когда хриплое дыхание начало выравниваться.

Она не повернула головы. Смотрела в расщелину, откуда доносились искажённые диссонансом шаги Гармоников. Слушала, как вой минеральной пыли сбивает их ритм, путает координацию. И только когда звуки стихли совсем, она позволила себе расслабить плечи. Чуть-чуть. На миллиметр.

– Я спасла тебя не поэтому. – Голос сухой, как каменная крошка. – Твоя смерть привлекла бы их сюда. А мне тут нужно найти кое-что.

– Что?