Юрий Шабунин – VERO. "Ледяные Статуи Айлиона. Луннарэн" (страница 2)

Он помнил тот день, когда впервые вместо гула собственной крови уловил нечто иное – пульс самого мироздания, великий Узор VERO, где каждая мельчайшая нить вибрировала на своей частоте. Десять лет он учился слушать. Десять лет он был даже не музыкантом – настройщиком. Тем, кто слышит фальшь, но не смеет касаться клавиш.

Сегодня тишина стала другой.

Он не заметил, когда это началось. Просто вдруг понял, что воздух в келье дрожит. Мелко, на грани восприятия, но для него, привыкшего чувствовать мир каждой клеткой, эта дрожь была подобна набату. Что-то огромное и страшное надвигалось оттуда, куда Узловязателям запрещено было смотреть, – из чертогов Архитекторов, где ковалась новая реальность.

Риши открыл глаза, хотя не помнил, когда закрывал их. И в тот же миг боль ударила под рёбра с такой силой, что его швырнуло спиной о стену.

Зубы клацнули, прикусив язык.

Медный привкус крови растёкся по нёбу, и в этом привкусе ему почудился запах – запах глины, соломы, выгоревшей на солнце двери. Запах дома, которого он никогда не видел, но который знал так же хорошо, как собственную ладонь.

А потом он увидел.

Глинобитный дом стоял на пригорке. Вечернее солнце золотило стены, обмазанные глиной пополам с соломой.

Дверь, выцветшая до серости, была приоткрыта. На пороге сидел мальчик. Лет пяти, не больше.

В руке он сжимал деревянную птичку на колёсиках – топорная работа, краска облупилась, но мальчик тянулся к ней, улыбался, и закат горел в его глазах алым отблеском.

Где-то внутри дома звенела посудой женщина, напевала что-то древнее, гортанное – песню, которую поют, когда никто не слышит.

И в этот миг небо над домом дрогнуло.

Не потемнело – именно дрогнуло, как поверхность воды, в которую бросили камень. И из этого дрожания проступило Оно.

Риши не мог бы назвать это существо, даже если бы знал все языки мира. Это было не тело в привычном смысле – скорее сгусток отрицания, геометрическая фигура, непрерывно перетекающая из одной формы в другую. Чёрные фракталы уходили в бесконечную глубину, самоподобные, самопожирающие, самовозрождающиеся.

От него не исходило зла – от него исходило равнодушие.

Абсолютное, космическое равнодушие хирурга к разрезаемой плоти.

Владыка. Корректор. Ластик.

Он не нападал на дом. Он просто обратил на него своё «внимание».

И началось Стирание.

Сначала исчез звук. Пение женщины оборвалось не на полуслове – оно просто перестало существовать, как будто его никогда и не было. Смех мальчика сплющился, превратился в тонкий, математически выверенный писк – чистый тон, лишённый всякой человеческой теплоты, – и тоже умолк.

Потом исчезла глубина. Дом перестал быть объёмным. Он стал плоским, как рисунок на стене.

Потом исчез цвет.

Мальчик на пороге…

Риши смотрел на него и чувствовал, как разрывается его собственное сердце. Ребёнок не понимал, что происходит.

Он видел, как мир вокруг него тает, и в его глазах не было страха – только недоумение. «Почему?» – спрашивал этот взгляд. «За что?»

А потом исчез и он. Не умер, не растворился – просто перестал быть. Деревянная птичка упала на то место, где только что был мальчик, – колёсико стукнуло один раз, коротко и сухо, и этот звук тоже исчез, поглощённый всеобщей тишиной.

Женщина выбежала из дома. Риши увидел её лицо – обычное, усталое, с морщинками у глаз и заусеницей на указательном пальце. Она протянула руки туда, где только что сидел её сын, и в этом жесте было всё: материнство, отчаяние, неверие, мольба.

Их взгляды встретились.

Не Риши с ней – её пустых, остекленевших глаз с его внутренним взором. В них плескалось вселенское недоумение. Не боль. Не гнев. Просто: «Я же ничего не сделала. Я только сына хотела уберечь».

А потом исчезла и она.

Дом распался на геометрические фигуры. Крыша – в треугольники. Стены – в прямоугольники. Кривая тропинка выпрямилась в идеально ровную линию. Исчезло всё. Осталась только сетка координат. Мёртвая математика. Идеальный чертёж там, где только что была жизнь.

И вдруг, на самом краю этого кошмара, Риши заметил ЕГО.

Фигуру в белом.

Она стояла на холме поодаль – неподвижная, как изваяние, и смотрела на происходящее с абсолютным, пугающим спокойствием. В ней не было ни ужаса, ни сострадания, ни даже любопытства. Было только знание. И это знание говорило: «Так должно быть. Я лишь смотрю».

Фигура повернула голову. На миг Риши показалось, что её взгляд пронзает пространство и время и встречается с его собственным. В этом взгляде не было угрозы. Была только бесконечная, всепонимающая усталость.

А потом фигура исчезла.

Видение схлопнулось.

Риши вывалился обратно в свою келью – мокрый, дрожащий, с желчью на подбородке. Он стоял на коленях посреди комнаты и смотрел на свои руки. На коже, между пальцев, на запястьях, выступала сыпь. Крошечные красные шестиугольники. Они росли на глазах, выстраиваясь в геометрический орнамент – отпечаток той женщины, её заусеницы, её протянутых рук, вмороженный в его плоть.

Он узнал её.

Не по портрету – портретов не сохранилось. По эху в собственных костях. По тому, как его сердце попыталось синхронизироваться с затихающим ритмом её отчаяния – и сорвалось в аритмию.

Прапрабабка.

А мальчик – это звено. Звено в цепи, которая через сто лет, через двести приведёт к его, Риши, рождению.

Он не просто наблюдал древнюю катастрофу. Он был её результатом.

Если бы тогда Архитекторы не стерли этот дом, его мать не родилась бы.

Его бабка не встретила бы его деда.

И он, Риши, никогда не сидел бы в этой келье, не слушал бы гул Узора, не сходил бы с ума от боли и прозрения.

Он – ходячий парадокс.

Следствие, которое увидело причину и поняло, что причины, по идее, не существовало.

Риши поднялся на ноги. Подошёл к окну. Город внизу дышал во сне, не ведая, что его будущее уже перечёркнуто.

И в этот миг что-то изменилось внутри него.

Он не понял, что именно. Просто вдруг почувствовал, как в груди разливается странное тепло – не жаркое, не обжигающее, а ровное, уверенное, будто там, в самой сердцевине его существа, зажгли свечу, которой не страшен никакой ураган.

Он посмотрел в осколок зеркала на стене и замер.

Его глаза горели.

Всего на долю секунды. Вспышка нечеловеческого света – и всё погасло, вернувшись к обычному серому цвету усталого жреца. Но Риши успел это увидеть. И успел испугаться.

– Что это было? – прошептал он в пустоту.

Пустота не ответила. Но где-то на грани слышимости, в самом дальнем уголке сознания, ему почудился тихий, спокойный голос: «Не бойся, брат. Ты не один».

Риши резко обернулся. В келье никого не было.

– Схожу с ума, – выдохнул он. И решил не думать об этом.

Он знал, что нужно делать. Архив изначальных чертежей «Хора Нуля». Сердцевина проекта – «Каденция Первичного Сброса». Если искалечить её, посеять в совершенную логику вирус сомнения, может быть, всё рухнет. Или не рухнет. Но попытаться стоит.

Самоубийство. Чистое, стопроцентное самоубийство.

Но каждая секунда здесь стоила ему кусочков прошлого. Он уже с трудом вспоминал запах отцовского плаща. Детали лица матери расплывались, будто их стирали тем же ластиком, что и ту женщину на холме. Он платил за прозрение собственной памятью.

Риши сорвал с вешалки тёмный плащ, накинул поверх белых жреческих одежд. Засунул за пояс ритуальный кинжал – тупой, никогда не применявшийся по назначению, но хоть что-то. Шагнул за порог.

Город спал, но сон его был тревожен.

Улицы Айлиона, обычно залитые мягким светом трёх лун, сейчас тонули в странном, больном полумраке. Луны висели на небе, как положено, но свет их словно впитывался чем-то невидимым, не достигая земли. Воздух пах стерильно. Больнично. Так пахнет операционная перед сложной операцией, когда все инструменты разложены, а пациент ещё не знает, что умрёт.

Риши шёл быстрым шагом жреца, погружённого в важные мысли. Не бежал – бегут только виноватые, а виноватых вычисляют мгновенно. Он старался держаться тени, не выходить на открытые пространства, но тени сегодня вели себя странно – они жили своей жизнью, тянулись к нему, будто хотели что-то сказать.