Юрий Семёнов – Медовые перчинки (страница 5)
Трусцой пробежали месяцы. Однажды в дом для вязки привели суку Фрэди. Молодая немка с плохими задними ногами была элитной нюхачкой и чувствовала наркотик за версту. Босс ухаживал за дамой, как настоящий кавалер. Но немку под его грузным телом каждый раз косило, и ритуал обнюхивания приходилось начинать снова и снова. Друг Гошка и здесь не оставался в стороне. Он брал Фрэди с ходу, демонстративно показывая, какой он прыткий. Боссу это не нравилось: он злился, рычал и легонько покусывал своего друга за шею. Но не гнал, а так, просил не мешать, и только. А всё потому, что они бесконечно любили и уважали друг друга и никакая сука раздором между ними стать не могла.
Разная весовая категория друзей не мешала им составлять одно целое. Стоило одному начать – другого не остановишь: никакими «фу», «стоять», «пошёл» и прочими командами. В момент ярости глаза Босса наливались кровью. Он видел перед собой только одну цель, с которой надо было посчитаться, да так, чтобы его запомнили на всю жизнь. Никого и ничего больше для него в ту минуту не существовало.
Именно так Босс поступил со своим бывшим знакомым, когда-то работавшим на стройке. Его звали Жасур. Каждый год хозяин привозил его бригаду на лето к себе, и они крепко дружили. Жасур всегда оставлял ему косточки пожирнее и помясистее, а благодарный Босс спал у него под кроватью и охранял, да так, что муха рядом не пролетит.
Обида пришла внезапно. Как-то Жасур оттолкнул его от стола, а через час сел в машину и уехал, забыв на прощание потрепать за ухо. Простить этого Босс не смог. Весь год он жил обидой, пока Жасур не появился снова в каких-то дурацких синих шортах. Воспоминания и боль нахлынули одновременно, они подступили к горлу и вырвались наружу, инстинкт отомстить был неуправляем. Брызги крови, клочья тряпья, глубокие раны на теле – это всё, что осталось на поле брани. Укусы потом долго ныли и не заживали. Босса отрывали от извивавшегося Жасура всем миром. Но он разжал пасть только тогда, когда понял, что обидчик получил своё сполна. Теперь он был удовлетворён и больше в сторону Жасура никогда не смотрел. А если их взгляды нечаянно пересекались, в его глазах было столько ненависти и злобы, что не приведи господь оказаться ему в ту минуту свободным от цепи или вольера.
Однажды Босса оставили в доме за старшего, а Гошку – за его помощника. Спустя час спокойный антураж стал настраивать на минорный лад, а потому сытые от пуза друганы, выставив локаторы, сладко отвалились в тенёчке. Странные шорохи Гошка, как всегда, услышал первым и сразу залился колокольчиком. Набат Босса мощно сотряс округу, когда на заборе появилась омерзительная фигура незнакомого человека с палкой в руке. Вздыбленная шерсть героя мгновенно превратилась в ершистый шар. Ему хватило всего нескольких прыжков, чтобы приблизиться к врагу, но последний, к несчастью, оказался роковым. Неожиданно глаза Босса рассыпали искры, голову обожгла нестерпимая боль. Мозг перестал соображать, лапы наотрез отказались с ним сотрудничать. Он тяжело рухнул на землю с открытой пастью. Язык вывалился. Сквозь заволакивающую глаза кровь Босс неподвижно наблюдал, как трусливо завизжал и куда-то спрятался Гошка; как нагло орудовал незнакомец, перекидывая через забор всё, что получше; как пришли хозяева, долго над ним мороковали, а затем осторожно перетащили в вольер, подложив под голову что-то тёплое и мягкое.
Прошло ещё несколько лет. Тяжёлая травма превратила Босса в молодого старика: ходить стало трудно и нестерпимо больно, левое ухо смешно залегло шпионом, у шеи заржавели шарниры. Лестница второго этажа, которая раньше покорялась в считаные секунды, теперь нависла жутким испытанием, и он обходил её стороной.
Больше всех, конечно, переживал Гошка. Он перестал бегать на помойку и ни на шаг не отходил от своего друга. Они вместе подолгу лежали под топчаном, наблюдали за хозяевами и вспоминали перипетии прожитой жизни. В ней было всё – взлёты и падения, доброе и злое, хорошее и плохое, и даже жестокое по собачьим меркам обращение.
Вот Босс увидел, что хозяева снова принялись за работу, схватился зубами за лестницу и как ни в чем не бывало поволок её в дальний конец двора. Затем принялся кромсать черенок лопаты, не выпуская его из пасти, пока не пошёл дождь…
Гошка всё это время подвывал голосом Челентано кудахтающему курятнику и катался на заднице, ухватившись зубами за хвост Босса…
Вдруг снаружи, из-под ворот, показался чей-то нос.
– Меня зовут Жужа! – громко пролаял он и выпятил грудь ДАртаньяна.
«Это что? Из сериала „Сваты “?» – спросите вы.
Никакого плагиата в этом названии нет и быть не может. Просто Жужа – маленький любимец публики. Все прохожие были от него без ума.
– Надо же… беспородный – и такое чудо? – восторгались взрослые и дети.
А он знал себе цену. Он жил, можно сказать, родился, у тех самых ворот, из-под которых несло запахом Босса и Гошки.
– Никого не подпущу к моим друзьям, – лаял на всех Жужа. Лаял заливисто, чтобы слышали все. – Вот я какой сильный! Посмотрите на меня.
Многие пытались заманить его в свои сети и сделать сторожевым псом. Но он был хитрее и умнее их. Один было подбрасывал ему собачьи лакомства до самого дома, где жил, пока не иссякли запасы. Жужа осторожно их ел и всякий раз оглядывался, не теряя ориентира. А когда приманка закончилась, скосил голову, высунул язык, выражая во взгляде: «И это всё?», затем вильнул хвостом и неспешно побежал восвояси, пробурчав на прощание:
– Меня этим не купишь.
Он был спортсменом, воспитывал в себе силу и волю. Каждое утро хозяин Босса и Гошки выбегал из ворот и мчался в сторону парка, где выписывал по его аллеям какие-то замысловатые фигуры, для чего-то махал руками и смешно отжимался от земли…
– Зачем это ему надо? – думал Жужа, но всякий раз неотступно бежал рядом до самых ворот, а потом снова приступал к обязанностям защитника.
Ну вот! Теперь трое отважных вместе, и никакие супостаты им не страшны…
Послесловие
К сожалению, собачий век недолог, и всегда, когда теряешь верных друзей, сердце обливается кровью. Но такова жизнь. На смену старому приходит новое поколение. Неминуемо наступит время, когда ты поймёшь, что оно тоже не обманет твоих надежд и не предаст тебя.
Перевёртыши от медицины
Вариация № 1
В босоногом детстве о гигиене Вовка знал разве что из ежедневных мамкиных поучений: «Помой руки и почисть зубы». Дальше – больше: заныл зуб – ниточка за дверную ручку, появились сопли – ингаляция над картошкой, разбил коленку – ладошкой под зад, чтобы знал, как не слушаться родителей. Конечно, не обходилось и без более серьёзных нарушений функций организма, неминуемо требующих вмешательства медицины, но об этом отдельно и по порядку…
Прошли годы. Вовка, согласно статусу и положению в обществе, превратился во Владимира Ивановича – крупного для региона, где он жил, чиновника, наделённого властными полномочиями, а проще – полковника милиции, каковых в округе водилось всего ничего и их можно было пересчитать по пальцам. По обыкновению однажды срок его службы истёк, и он стал простым пенсионером. Но бывших полковников, как известно, не бывает. Вот и он гордился своими заслугами столько, сколько мог, пока в очередной раз не подкачало здоровье.
Как и следовало ожидать, от бурной жизни в желчном пузыре Владимира Ивановича появились камни, да не один-два, а целая груда булыжников, что показало УЗИ. Врач – хрупкая, но знающая своё дело женщина, настоятельно ему рекомендовала:
– К сожалению, рассчитывать на терапию уже поздно, никакие лекарства теперь не помогут, надо делать операцию. Но головой об стенку биться не надо, ещё не дай бог инфаркт заработаете. Это не полостная, а совсем безобидная лапароскопическая операция. Лазером. Даже не почувствуете. Всего три дырочки, потом – чик! и вы уже…
– На небесах, что ли? – опередил её Владимир Иванович и тут же ужаснулся своей шутке. «Накаркаю ещё», – подумал он и сник.
Но слово не воробей, вылетит – не поймаешь, а потому червь сомнений в отсутствии боли, а главное – негативных последствий предстал его взору в виде старой женщины с острой косой в руках.
На операцию, как и положено офицеру, Владимир Иванович зарядился сам. Твёрдой рукой он отстранил от двери взбалмошную супругу, холодно успокоил её: «Всё будет нормально, вот увидишь». И ушёл, даже не поцеловав на прощание.
В больнице, в этом муравейнике денно и нощно стонущих мучеников, как и он сам, Владимир Иванович свой пыл несколько урезонил. Из пугающих рассказов соседей по палате он понял, что всё не так просто, как он думал: предстоит побороться, быть может, лечь на амбразуру. Особенно его пугала пустая морковно-капустно-свекольная диета, о нарушении которой после операции не могло быть и речи. Она укладывалась всего в несколько пунктов – раз-два, и обчёлся, – а перечень допустимых к рациону продуктов представлял дальнейшую жизнь какой-то бессмысленной, однообразной, безвкусной и голодной, отчего хотелось выть и пускать слюни только от одного запаха повсюду манящих к себе шашлыков, плова и других восточных деликатесов. Но другого выхода из систематически продолжающихся приступов, кроме как лечь под нож, он не находил.