Юрий Семёнов – Медовые перчинки (страница 7)

После наркоза Владимир Иванович очнулся в палате. Рядом стояли супруга и сын. Вторая половинка плакала и одновременно улыбалась сквозь слёзы, молодой человек наоборот – был мужчиной и порывался сказать что-то очень важное и нужное в этом случае. Врач подарил на память те самые камни, которые извлёк из организма.

– Возьмите, пригодятся, – прокомментировал он свой эксклюзивный сувенир. И уже с юмором добавил: – Может быть, дом построите или сарай на худой конец сделаете…

Дом не дом, а лежат с тех пор те камни на полочке в квартире Владимира Ивановича как напоминание о прожитых им годах и бурной молодости.

Прошло время, и уже та самая врач, что когда-то направляла Владимира Ивановича на операцию, тоже заполучила желчнокаменную болезнь. Естественно, она очень переживала, не спала ночами и всё думала, как ей поступить: решиться удалить камни, или, может быть, они сами рассосутся под воздействием лекарств.

И вот, как-то прогуливаясь по городу, она случайно встретила своего бывшего пациента, между делом поинтересовалась его здоровьем и, ломая от напряжения пальцы, робко поинтересовалась:

– А не больно?

– Что «не больно»? – с издёвкой переспросил Владимир Иванович.

– Ну… это… вы же меня понимаете…

– А-а-а! Понял. Да нет. Нисколько. Даже не почувствуете. Всего три дырочки, потом лазером – чик! и вы уже…

В её глазах на мгновение вспыхнул и тут же профессионально погас испуг за исход теперь уже ей предстоящей операции.

Вот и перевёрнута очередная страничка учебника по истории жизни. А сколько ещё осталось впереди – одному Богу известно. И поставь изначально всё с ног на голову, гляди, не случись бы такого.

Вариация № 2

Плохое зрение развивает фантазию.

У каждого ребёнка краски окружающего мира насыщены цветами восхищения и радости.

В городе, где только что прошёл дождь, смеркалось, тусклые фонари еле освещали узкие тёмные улицы. Маленький Генка весело бежал впереди, с лёту перепрыгивал огромные лужи и звонко смеялся, когда подслеповатый отец, едва поспевавший за ним, со всего маху наступал в них. Тогда ему было невдомёк, что его родитель – участник войны – чудом остался жив, но при этом наполовину потерял зрение, когда в одной из атак подорвался на вражеской мине, и после этого случая он долго лежал в прифронтовом госпитале. Видеть он, слава богу, не перестал, но как-то всё нечётко, расплывчато, а уж лужи на фоне мокрого асфальта вообще казались ему сплошной серостью.

Постоянно носить очки он стеснялся, разве что при необходимости. В течение дня они без дела висели у него на шее и крепились к длинной цепочке. А вот вечерами он любил уединяться в своей комнате, где, устроившись на диване под тёплыми лучами торшера, доставал из ящика огромную лупу, как у филателиста, открывал любимые книги по истории, что всегда находились под рукой на полке, и углублялся в чтение. При этом лупа была для него проводником в иные миры, потаённые уголки души, от неё он получал поистине райское наслаждение и чувственность. К тому же она не оттопыривала и без того большие уши, не свисала с носа и не давила на пульсирующий с годами висок. Он всецело погружался в совершенно иной мир – мир беззаботного детства, тяжёлой юности, усталой взрослости, много раздумывал и фантазировал.

Теперь схожая история лет этак через пятьдесят, где-то там, в будущем, а скорее, в прошедшем настоящем. В ней фигурирует всё тот же Генка, только уже повзрослевший и остепенившийся Геннадий Николаевич, который принял от своего отца бесценное наследство – жизненный опыт, а богатый или нет – не в этом суть. Он много читал, бесконечно работал за компьютером и постепенно терял зрение. Со временем он стал замечать, что луна и звёзды всё больше и больше блёкли на фоне ночного неба, потом двоились, а затем и вовсе превратились в какое-то безликое месиво.

«Видимо, пора к окулисту», – как-то подумал Геннадий Николаевич и поспешил обратиться со своей бедой в одну из специализированных клиник города. Врач-офтальмолог Надежда Петровна безошибочно поставила диагноз – катаракта, причём в последней стадии. Она предложила ему незамедлительно сделать операцию по замене хрусталиков.

Какое-то время Геннадий Николаевич переживал, осторожничал, раздумывал, но зрение семимильными шагами приближалось к черте полной слепоты. Это не жизнь, а простое существование – он понимал это всё больше, а потому однажды, стукнув кулаком об стол, окончательно решил: «Была не была, хуже всё равно не будет».

В клинике Геннадия Николаевича записали в очередь и как-то между прочим осведомили, что хрусталик хрусталику рознь: желаете получше – будет дороже, похуже – дешевле. Выбор за вами, ничего не навязываем. Поначалу он растерялся, мысли судорожно заметались из стороны в сторону, как вратарь в воротах перед одиннадцатиметровым, пока Надежда Петровна доступно не разъяснила ему:

– Знаю, знаю, пенсионерам сейчас не до изысков – время не то. Но всё же постарайтесь меня понять, – внятно, ласково, со знанием дела говорила она. – Помутневший хрусталик можно поменять только один раз, второго такого случая вам не представится никогда. Это, считайте, второе рождение, шанс прожить остаток жизни по-новому. Поэтому надо выложиться на все сто и взять бриллиант, а не обычный страз, чтобы потом не кусать локти. Только не обижайтесь, а делайте выводы, вы же, надеюсь, умный человек.

Месяц подготовки к операции пролетел быстро: в мучениях и переживаниях. Всё это время Геннадий Николаевич не находил себе места. Он забыл о прогулках, которые раньше были для него смыслом жизни, метался по дому, мало ел и часто грубил родным. На свои очки он посматривал с ненавистью и даже отвращением, а это, как известно, привилегия слабых и побеждённых. В его голове постоянно кружились те самые предательски подставленные им лужи, в которые когда-то неуклюже наступал отец, и всякий раз он ловил себя на мысли, что теперь настала его очередь сполна испить чашу терпения.

По ночам с неизменной постоянностью Геннадию Николаевичу виделись кошмары – один ужаснее другого. Череда сновидений походила на нескончаемый триллер, в котором судьба главного героя неминуемо вела к его обезглавливанию. Каждый раз он просыпался в поту и большими глотками утолял жажду водой из-под крана. Но заключительная серия ужастика оказалась, наверное, самой страшной, отчего впоследствии у него появился нервный тик. А случилось это как раз в канун операции.

И видится ему сон…

В предоперационной комнате Геннадия Николаевича традиционно переодели во всё стерильное: накидка, чулки, шапочка. Уложили на кушетку, сделали обезболивающую инъекцию в верхнюю часть щеки, отчего последняя онемела, а гримаса лица приобрела вид звероподобного оскала.

Минут через десять над его физиономией вспыхнул яркий свет и навис хирург в маске, в руке которого вместо медицинского инструмента блеснула обыкновенная ложка.

– Каннибал небось – без ножа режет, – сквозь зубы процедил Геннадий Николаевич, но на застывшем от наркоза лице, как ни старался, не дрогнул ни один мускул.

– Да не тряситесь вы так. Думаете, мы убийцы? Ложка тоже стерилизована, мы ею из банки маринованные огурцы доставали, считай, в уксусе побывала, а после её того… облизали. Так что микробы, если и были, уже в желудке переварились. Без ста грамм, сами понимаете, что за обед?

Хирург поднёс ложку к глазу, ловко зачерпнул его и под устрашающий звук «чмок!» извлёк из глазницы черепа. Выскочивший наружу глаз, как пружина, сделал оборот вокруг оси, взглянул на своего владельца сверху, мягко прокатился по щеке из стороны в сторону и безжизненно повис на одном глазном нерве. Ассистентка поспешила удалить с лица что-то липкое и спросила хирурга:

– Вам скальпель? Лазера нет, вчера сломался.

«Этого ещё не хватало», – подумал Геннадий Николаевич, но это оказалось только прелюдией. От дальнейшего он впал в ступор.

– Какой скальпель? Мы же его потеряли. Тащите нож. Только поточить не забудьте, а то в обед им консервы открывали.

В операционной две-три минуты слышалось шарканье металла о брусок, после чего в руках хирурга замаячил обыкновенный столовый нож. Он положил глаз на стол, мягко, чтобы не растёкся, произвёл надрез и выдавил из него тот самый нефункционирующий хрусталик, который выскользнул и куда-то закатился.

– Ладно, бог с ним, давай протез, – обратился он к ассистентке. – За какой хрусталик он заплатил?

– Американский.

– Не хило! Нутром чувствую, что деньги в кармане водятся. Может быть, китайский воткнём, пока не видит? – хитро прошамкал хирург и подмигнул ассистентке. – Посмотрите в тумбочке на верхней полке.

– Видеть не вижу, но всё слышу, – откуда-то снизу промычал Геннадий Николаевич. – Уплачено, значит вставляйте то, что положено, а не то, что на складе завалялось.

– Ты посмотри на него, какой умный попался, – возмутился хирург. – Я же говорил, усыпить надо было. А вы – ничего, и так сойдёт. Теперь в копеечку влетим.

Он демонстративно, так, чтобы все видели и слышали, разорвал пакетик с новым хрусталиком, ловко подхватил его пинцетом и вставил в глазное яблоко. Глаз тут же оживился, задёргался, зрачок побежал по своей орбите и попросился обратно в глазницу. Хирург привёл пружину повисшего нерва в первоначальное положение и одобрительно подметил: