Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 27)

— Подробнее, пожалуйста!

— Хорошо, — еще раз повторил Малкович. Как вам нравится первоклассник, развлекающий друзей наскоро созданными зрительными иллюзиями? Или наивными рисунками, свидетельствующими о неплохом знакомстве с работами Мориса Эшера? Некоторые я выкупил. Гляньте, что рисовал семилетний Вояр, не стесняйтесь, господа!

— Да, это мы как-то пропустили…

— Вы просто не знали, что искать. А я — знал. Потому не поленился просмотреть чудом сохранившиеся библиотечные формуляры Виктора, особенно записи, оставшиеся в системе межбиблиотечного абонемента.

Была у Советов такая милая привычка, хранить МБА формуляры по двадцать пять лет. Там — книги на шести, как минимум, языках. В том числе, на арабском, греческом, латыни, санскрите. Про английский и немецкий и говорить-то неудобно. В советской школе, сами понимаете, так никто не учил.

— И заметьте, — привлекая внимание слушателей, профессор воздел вверх указательный палец. — В добытой с немалыми трудностями автобиографии указано стандартное: английский со словарем. Как вам это нравится, господа?

— Скрытен, выдержан, опасен, — прокомментировал Левый.

— Совершенно верно! — вновь воздел вверх палец профессор. Но знаете, это далеко не все. У нашего милого школьника была привычка играть в шахматы по правилам кшатриев.

— Это как?

— В такой игре делаются перерывы. Скажем, каждые десять минут. Перерыв вдвое короче паузы. Получается, пять минут прогулки вдали от доски каждые десять минут игры. По очереди, один из партнеров вправе снять с доски или переставить любую фигуру. Если вернувшийся этого не заметит, все правильно. Заметит — штраф. Есть минимальное и максимальное время, за которое необходимо сделать ход. Обычно минимум — три минуты, максимум — пять. Чтобы не возникало разногласий, запись ходов обязательно ведет кто-то третий. Да, забыл. В некоторых версиях игра ведется на 121 клетке, и разрешается использовать сбитые фигуры противника как свои. Менее чем на двух досках не играют.

— Интересная забава.

— Именно, — согласился профессор. — Колоссально обостряются способности к запоминанию, господа. Особенно когда начинаешь играть сразу на десятке досок, а на ход есть лишь все те же три минуты. Алехин, говорят, мог на тридцати, но это — гений. Теперь Вы станете возражать, что элементы специальной подготовки прослеживаются четко?

— Возражать не будем, — в один голос отозвались собеседники.

— Так ведь это еще не все. Когда наше дитятко подросло, пришел черед ролевых игр со сверстниками, в которых они охотно участвовали. Потому как было интересно. И вот так, между делом были повторены классические эксперименты Гальтона, Павлова, Милгрема, Эриксона и классический комплекс Института Экологии Человека. Тот самый, для продвинутых специалистов по applied psychology. Последний — вообще никогда не афишировался, потому я ума не приложу, кто ставил парню методики.

Некоторые очень забавные детские истории свидетельствую о том, что объект изучения не только читал, но и творчески переработал воззрения Ортеги и Лурье применительно к советскому социуму. И вновь, под руководством серьезного эксперта.

Последнее. Та самая теория множеств, о которой так презрительно отозвались ваши эксперты — на самом деле является фундаментом математической логики. Страшненького, по большому счету, инструмента…

— Последний вопрос на сегодня, профессор. Охарактеризуйте Ваше видение ситуации вокруг исследуемого феномена.

Досадливо скривившись при повторном упоминании так не понравившегося ему определения, профессор ответил:

— Поначалу, в автономии и ближайших к ней районах сложилась типичная для любой смуты ситуация. Как гражданская, так и военная администрация, застигнутые тектонического масштаба подвижками общественных процессов, по сути были укомплектованы одинаковыми людьми: гражданскими менеджерами. То есть, личностями, склонными минимизировать любые риски и всегда готовыми к разумному компромиссу.

По хорошему, утвердившимся в столице реформаторам было вполне достаточно обозначить перед каждым из оказавшихся между молотом и наковальней, ясные и однозначные гарантии сохранения уровня доходов и влияния в регионе, и затею с новым составом Советов и Ополчением неминуемо бы свернули. От добра добра не ищут.

Но так уж сложилось, что реформаторы к моменту описываемых в книге событий полностью ошалели от безнаказанности. Остановить их могла только пуля или петля. В точности по старине Марксу, писавшему об отношении деловых людей к пороговым уровням доходности бизнеса.

В строгом соответствии с постулатами никогда не мывшегося (исторический факт, господа!), страдающего от паразитов и десятка кожных болезней бородатого еврея, прежняя элита была приговорена. Как минимум, к утрате активов и бегству. Сложив два и два, она по необходимости начала действовать.

Азбучная истина, безусловно известная вам: без крайней нужды никого не следует загонять в угол, тем более, заранее обрисовывать нерадостные перспективы. Планируя чье-то полное и окончательное уничтожение с жертвой следует вести себя уважительно, бережно и до поры не пугать.

Такой линии поведения придерживаются не только разумные люди, крупные хищники ведут себя точно так же, используя страх лишь в самом конце охоты. Когда исход уже ясен и осталось только окончательно деморализовать испуганную жертву. Но фундаментальный закон загонной охоты на людей был нарушен.

Назначенный по критерию личной преданности и управляемости политический бомонд и новоявленные олигархи попросту не могли поступить по-другому. А чего еще можно ожидать от людей, привыкших безнаказанно разворовывать все, до чего дотягиваются руки: от гуманитарной помощи до собственности, созданной поколениями их предков.

Стратегии на сколь-нибудь далекую перспективу у помойных крыс не бывает. Ее с успехом заменяют всегда готовые к вылету "Джеты" и "Гольфстримы", и полученные от нас методички.

У методичек, руководящих указаний и прочей макулатуры есть два фундаментальных недостатка: во-первых, всего предусмотреть невозможно. Во-вторых, система, управляемая в "ручном режиме", не создает обратных связей, обеспечивающих ее дополнительную устойчивость. Потому, реагирует на неожиданные изменения шаблонно и с большой задержкой.

Даже столкнувшись с типовым, абсолютно законным противодействием, государственная машина оказалась способна лишь к предписанным реакциям. Что по определению, всегда проигрывает в эффективности обостренному инстинкту самосохранения людей, поставленных на грань выживания. В таких случаях государство способно победить лишь за счет чудовищной инерции запущенных процессов, то есть далеко не всегда.

В подавляющем большинстве случаев, наибольшие шансы на победу имеет та сторона, за которую играет Личность. Тоже, кстати, старый закон.

Однажды Заратустра саркастически пошутил: "Была бы Личность, а уж История случится обязательно". Как мы видим, шутка старику удалась, полторы тысячи лет прошло, но люди — помнят.

Короче говоря, в создавшихся обстоятельствах объект вашего интереса закономерно эволюционировал в политика.

— А что, политики так уж серьезно отличаются от нас, грешных? — скептически подняв брови, осведомился Правый.

— Несомненно. Большая политика — занятие не для человека, во всяком случае, такого, каким его предполагает большинство. Одновременно обладать беспощадно-объективным, предельно логичным мышлением, каменным сердцем и стальными яйцами — это немного слишком для добропорядочного гражданина, как выразился в 50-х годах 20-го века один знаменитый француз. Он, кстати, всеми упомянутыми качествами обладал в полной мере, потому к его словам следует относиться серьезно.

При всей внешней схожести с людьми, ведущие политики — это, совершенно отличная от всего остального человечества категория двуногих прямоходящих. Не умнее, не лучше, не цивилизованнее остального человечества. Но — другие. Можно сказать, это погонщики людей по призванию, обуреваемые сверхценными идеями. Люди с повышенным в разы по отношению к норме уровнем энергетики, полностью лишенные каких-либо моральных ограничений. Даже если они с пеной у рта доказывают обратное.

Стоит заметить, что большинство идей, захватывающих воображение народных кумиров, им не принадлежит. Более того, зачастую это изысканно-алогичные, человеконенавистнические, вредные для живущих порождения извращенных умов кабинетных теоретиков. Тем страшнее бывает, когда подобное непотребство воплощаются в жизнь.

Явление, широко известное как харизма — на самом деле явственная, легко читаемая в глазах, жестах, манере себя вести готовность убирать преграды на своем пути любыми способами. Такого действительно следует бояться. И боятся. А чтобы оправдать свой подсознательный страх, говорят о почтении, трепете перед авторитетом, благородством, уважении и прочем, призванным хоть как-то прикрыть инстинкт самосохранения вопящей от ужаса голой бесхвостой обезьяны.

Да и как их не бояться, политиков, они же и говорят-то не по-людски:

— "Мочить в сортире", — эта фраза вообще на первом месте, полууголовный перл в исполнении главы государства.

— "Я освобожу вас от химеры совести" — сказано хуже, но ненамного.

— "Гастреливать, непременно надо больше гастреливать", — почти безобидно, по-доброму изящно, с чуть картавым французским прононсом, приобретенным за долгие годы эмиграции, грассировал самый человечный.