Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 24)

При этих словах, Фролов расхохотался. Смеялся Васильевич долго и со вкусом. Просмеявшись, пояснил.

— Все время своего существования, Рейх был Империей, держащейся именно на синтезах Бергиуса и Фишера-Тропса. Так получалось 85 процентов горючего. И в Первую, и во Вторую мировую, и между ними. Потому клали немцы с прибором на любые морские блокады. Топливо и удобрения у них были в любом варианте.

— А качество?

— Бензин производился двух видов, синий B4 и зеленый C-2/C-3. Если оценивать их, как принято сейчас, то они соответствуют европейским октановым числам RON 100 и 130. Солярочка тоже получается исключительно высокого качества, с чрезвычайно высоким цетановым числом. Каким — точно не помню.

— Ни хрена себе, низкокачественные! Как у составителей учебников только язык такое сказать повернулся?! Но наверное, все-таки дорогие?

— Как бы тебе сказать… К примеру, Германии почему-то всегда было выгоднее производить синтетику из своего, чем тащить откуда-то чужое. В 38 году она производила от 10 до 14 миллионов баррелей топлива, в 43 — примерно 36–40 миллионов баррелей. Помимо топлива и смазочных масел из того же сырья синтезировались парафин, жирные кислоты и искусственные жиры, в том числе пищевые.

Из одной тонны топлива германские углехимики получали 0,7 тонны аммиака или примерно столько же метанола, или тонну с небольшим более тяжелых спиртов, или почти три центнера жидкого пищевого жира или жирных кислот — на мыло и стиральные порошки. Использовался тот же метод Бергиуса, усовершенствованный Фишером и Тропсом.

Немцы с презрением смотрели на Масличный Клуб, перед которым пресмыкается руководство бывших советских республик, включая Россию. Им не было необходимости травить своих граждан молочными продуктами с пальмы, от которых трескаются ногти, выпадают зубы и секутся волосы. Немцы делали правильные жиры. Тот самый пальметиновый радикал, который в кокосовом масле сбоку, у бошей стоял, где ему и положено. Потому немецкие синтетические продукты были лучше нынешних фальсифицированных. Кальций, калий и натрий они из организма не вымывали.

— Так все-таки, что насчет цены? — переспросил Виктор.

— А какова может быть цена бензина из недорогого сырья? — удивился Фролов. — Работай, и из тонны уголька будет тебе полтонны бензина. Высокая себестоимость немецкого топлива — дурная сказка. Сколько там ныне на заправке бензин стоит?

— Примерно доллар за литр. В тонне — примерно тысяча двести литров.

— А тонна мягкого бурого угля, добытая открытым способом? Ради которой надо пару раз ковшом махнуть…

— Пару копеек.

— Прибавь цену переработки и транспортировки. Немцы в 1934 году определяли ее примерно в 52 марки на тонну бензина. Потом процесс отработали, и стало дешевле. Рабочий средний квалификации получал в те годы 600 марок за месяц.

— По тогдашнему курсу марка стоила примерно четверть доллара, но тот доллар и нынешний — две разницы. На десять, примерно, умножать надо. Получается, тонна бензина в себестоимости около полутора сотен на теперешние доллары. Даже с трехкратной накруткой, втрое дешевле кататься бы могли! — с удивлением озвучил итог подсчета Вояр.

— Вот тебе и ответ, дорого оно или не очень. Кстати, цену ты прилично завысил. Столько стоит синтин, получаемый из опилок и палой листвы. Бурый уголь позволяет удержаться в пределах 105–107 долларов. Разумеется, в современных ценах. В 26 году производство тонны горючего стоило немцам 12 долларов. Ну просто запредельная дороговизна!

Не зря руководитель отдела научных разработок фирмы "Стандарт Ойл", в 1926 году, побывав на предприятиях BASF, писал своему руководству: "BASF получает высококачественное моторное топливо из лигнита и других низкосортных углей в количествах до 50–57 % от веса угля. Это означает абсолютно полную независимость Европы в вопросе снабжения бензином".

— Похоже, нефтяники тогда здорово перепугались.

— Перепугались — не то слово. "Стандарт Ойл" решила выкупить у немцев эти технологии за любые деньги. Только чтобы немцы ничем таким не занимались.

Но боши не соглашались, причем категорически, хотя нужда в деньгах у них была отчаянная. В итоге нашли компромисс: Farbenindustrie передавала Standard Oil права на продажу и производство синтетического топлива по всему миру, кроме Германии, и еще американцы обещали участвовать в будущих разработках и помогать немцам деньгами.

Но, как только соглашение о том, что немцы с их топливом никуда не лезут, было заключено, хитрые янки сразу потеряли к проекту интерес. Им было проще развивать нефтедобычу, потому как техасскую нефть надо было куда-то девать. Так производство искусственного топлива осталось чисто германским бизнесом.

После окончания войны все заводы по производству синтетических видов топлива были закрыты и вывезены в качестве репараций. Один из них ты видишь. Всего вывезли восемь. Так, во всяком случае, мне рассказывали химики. Аналогичный завод работал до начала пятидесятых в Освенциме. Куда делся потом, понятия не имею.

— А почему же не запустили, если так все здорово?

— Не знаю, Виктор. Спроси чего-нибудь полегче. Оборудование это смонтировали в 51–52 годах, соблюдая режим строгой секретности. Если монтировали, стало быть, думали запустить.

— А потом?

— Потом, видать, что-то не срослось — вздохнул Фролов. — Думаю из-за того, что Сталин к тому времени ушел от нас. Сначала пришла команда все законсервировать. Потом пришел приказ порезать оборудование на металл, но тот приказ быстро отменили. Даже к работам толком не успели приступить. Потом вновь велели законсервировать, и как будто забыли.

— И это все при том, что до открытия тюменской нефти Союз испытывал отчаянную нужду в нефтепродуктах! — возмутился Виктор. — Приходилось даже возить нефть из-за границы, что старались не афишировать. Сидя на озерах синтетического бензина! Высочайшего качества масел! Пищевых жиров! Аммиака! На сколько, Егор Васильевич, в долине уголька хватит?

— Говорил уже, — как о чем-то давно отболевшем, буднично сообщил Фролов. — На века. И по всей стране так. Бурый уголь много где есть.

— Может, катализаторы дорогие или редкие? — предположил Виктор.

— Ага, — саркастически хмыкнул Егор Васильевич. — Железная окалина. Исключительно редкий и дорогой ингредиент. Фишер с Тропсом экспериментировали с торием, но оно получалось не намного лучше, разве что стало возможным вести реакцию при менее жестких условиях. Впрочем, они и так не запредельны 300 атмосфер и 420 градусов. С торием можно работать при 250 атмосферах. В общем, выигрыш небольшой. Так, по крайней мере, в учебниках написано.

— Так что, — бешено сузил зрачки Вояр, и медленно сказал, тщательно подбирая слова, — следует понимать, что ради прибылей Стандарт Ойл и Арамко наши дорогие руководители, верные ленинцы и пламенные марксисты были готовы на все уже давным-давно?

— Так многие говорили, ты не первый, — пожал плечами Егор Васильевич, — кто бы знал, Витя, сколько и чего вывозили под видом интернациональной помощи…

— Вам откуда знать? Вы же, вроде как, хлебопашествуете.

— Я, Витя, почти тридцать лет был депутатом Верховного Совета, с разными людьми общался, в комиссию по Госрезерву входил. — с тем же безразличием ответил Фролов. — Зерно от нас тоже вывозили. Помимо всего остального. Когда хлеба в Новочеркасске не было. Но негры его не получали. Такие дела, Витя.

— А я еще удивлялся, когда ЮАР быстренько и деловито придушили, — примирительным тоном добавил Вояр. — Вот оно как, оказывается. Не за негров их. Они тогда синтетическое горючее делать вздумали!

— Срок давности на те патенты давно вышел. Уголь много у кого есть. Но, кому надо, знают, чем дело кончится. Священна частная собственность, если это — собственность сильного!

— "Хорошо известно, что Фридрих Великий "в порядке меры возмездия" отказался в 1752 г. признать силезский долг по займу у британских подданных. С тех пор подобные попытки не предпринимались ни разу", — процитировал Виктор. — Классика. Всем заинтересованным лицам известно, чего нельзя делать ни в коем случае.

Цены на энергоносители гуляют вверх-вниз, биржи лихорадит. Но никто из тех, кто пока в здравом уме, крупнотоннажное производство не затевает. Экспериментальные установки не в счет, конечно. Они на мировых ценах не сказываются.

Виктор постоял, обводя внимательным взглядом панораму полутемного цеха, поржавевшие пути, паутину трубопроводов и тросов, разверстые челюсти камнедробилок. Повернулся к Фролову и тихо спросил:

— Значит, мечтали заводик запустить? Да, Егор Васильевич?

Ни капли не смутившись, Фролов подтвердил:

— Хотел, конечно. И сейчас хочу. Можно сказать, что мечтал, так тоже правильно будет. А что, для себя одного, что ли?! Мне, поверь, и того что есть, хватило бы!

— Егор Васильевич, почему вы это мне показываете? Свои дети, небось, есть.

— Им такое не поднять и не удержать, — досадливо отмахнулся Фролов. — Девки, что с них возьмешь. А ты удержишь, и даст Бог, совесть сохранишь. Так им сладенький кусочек и перепадет. Ты ж моих не обидишь?

— Ну, Вы и спросили, — улыбнулся Вояр.

К вечеру мины были сняты, подъездные пути, раскатисто рокоча мощным двигателем, расчищал армейский бульдозер. Через пару дней должен был прилететь из Питера старенький профессор, один из последних оставшихся в живых специалистов по законсервированному оборудованию. Дело пошло…