Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 68)

— Спасибо! — отвечаю я. Что тут еще скажешь?

Водитель затаптывает в снегу окурок, садится за руль, и снова гудит двигатель, и ложится под колеса дорога. Говорим о пустяках.

Выхожу в районе Нижнего парка. Уже попрощавшись, говорю:

— Желудок у тебя более болеть не будет. Спина тоже пройдет. Думай о хорошем, дядя Коля, и болести тебя не коснутся. Дня три-четыре не выпивай, ладно?

Оставляю за спиной попутчика, удивленно прислушивающегося к странным ощущениям в теле, и ухожу.

Проехав с совершенно незнакомым человеком полторы сотни километров, я вновь убеждаюсь: самые лучшие, добрые и бескорыстные люди живут в России. Расставаясь с Вельяминовым на Финляндском вокзале, менее всего я думал о деньгах. Так они пока ни разу и не потребовались.

Пару раз ночевал в стогах. Там достаточно тепло, но слишком много соломы потом приходится вытряхивать из одежды и до печенок достают непрерывно шебаршащие мыши.

Теперь поступаю проще. Просто подхожу к любому взрослому, и прошу приютить на ночь. Пока что не отказали ни разу. И лучше все-таки иметь дело с мужчинами — хоть у них почти никогда толком ничего поесть нет, но вопросами они достают меньше, да и уходить намного легче.

Стараюсь в долгу не оставаться. Иногда помогаю по хозяйству. Могу помочь наколоть дров, расчистить дорожку, что-то починить. По возможности, лечу.

Хотя, должен сказать, что это никак не может быть названо лечением в классическом понимании этого слова. Пользуясь верой и низким уровнем критического восприятия, психосоматические нарушения удается убирать почти мгновенно. С остальным — немного сложнее.

Я объясняю людям, что клетки кожи полностью замещаются за 14 дней, клетки крови обновляются за четыре месяца, эпителий желудка — за 3 дня, печень способна полностью регенерировать всего за три месяца, роговица — за 7–8 дней. С костной и мышечной тканью дело обстоит хуже, естественным образом они заменяются за десятилетия, но и тут есть выход. Заменив в сознании матрицу болезни на программу выздоровления, мозг может вежливо попросить тело заменить вырожденные ткани новыми. Это займет от 250 до 270 дней.

Не верите? Ваше право. Доктора тоже предпочитают не видеть чудес, время от времени случающихся у нас чуть ли не под носом. К примеру, случаев, когда у людей в зрелом возрасте вырастают новые зубы и пропадает седина.

Тут бы задуматься, но нет! Забитая в подкорку фраза о первичности материального, гнет и давит естествоиспытателей вплоть до полной потери здравого смысла.

Между тем, сознание вполне способно влиять на материальный мир. Сосредоточившись, я излечиваюсь от простуды минут за 10–15. Могу и наоборот, заставить тело проявить все симптомы простуды — воспаленное горло, высокую температуру, насморк. Научился еще в том детстве и с успехом использовал, когда не хотелось идти в школу.

Можно пойти дальше, и вызвать на теле ожог или даже кровоточащую язву. И тут же все это залечить. Чтобы усилием воли остановить кровь из не слишком глубокой раны, нужна лишь вера в себя и минута-другая времени.

Попробуйте, и у Вас получится! Что? Не верите и страшно? Тогда поступим проще. Нащупайте пульс, неважно на какой руке.

Да не так! Надо положить на запястье четыре пальца. Да, так значительно лучше! Теперь говорите о себе хорошее. Да, именно о себе. Что именно? Да что угодно. Что вы веселы, здоровы, красивы, богаты, счастливы, в конце концов.

Обратили внимание: пульс ровный, ритмичный, с наполнение прекрасное? Теперь говорите о себе гадости. Нет, зачем я буду это делать? Сами, все сами. Правильно, так и надо. Сейчас нужны злые, обидные слова о том, что вы неудачник, урод, растрепа, бездарь, глупец и просто несчастный человек.

Все, достаточно. Как там себя вел пульс? Правильно, появилась аритмия, наполнение отвратительное, про тоны вообще умолчу. И в ауре изломчики прорисовались. Вы — то их не видите, а они есть.

В таком состоянии ничего хорошего не делают. И живут тоже плохо.

Вот мы и доказали, что даже слово, сказанное вслух, пусть и без особенной в него веры, способно наносить вред. А уж если поверить в плохое, то и жизни недолго лишиться.

Примеры? Да сколько угодно!

«Тут настолько холодно, что я цепенею. У меня уже руки не слушаются. Хорошо бы уснуть. Это мои последние слова». Это нацарапал на стене рефрижераторного вагона Ник Сицман, запертый там собутыльниками. Наутро его нашли умершим. Судебная экспертиза вынесла вердикт: «смерть от переохлаждения». А потом выяснилось, что холодильный агрегат был отключен, а температура ниже двадцати градусов тепла не падала. Летом дело было.

Если бы Ник себя не убедил, что замерзнет, то остался бы жить. О таких историях вам может много рассказать любой холодильщик со стажем.

Есть и свидетельства обратного. Внушая себе ощущение тепла, многим удавалось выживать в условиях, где выжить иным способом было немыслимо.

Неправильные мысли убивают надежно, как нож в спину. Правда и то, что среди увечных и больных почти нереально встретить оптимиста. Но эти люди всегда были унылы и раньше, так что их болезни — результат закономерный.

Неправильные мысли, пессимизм, неверие в себя — самые худшие болезни человека. Все остальные беды лишь следуют за ними.

Пройдет совсем немного времени, и физиологи откроют дифенсины — молекулы, способные отключать чувство боли и выполнять роль естественных, эндогенных антибиотиков.

Дифенсины, как будет установлено, могут уничтожать бактерии, вирусы и раковые клетки, перед которыми пасуют все остальные методы лечения.

Обескураженные открытием ученые мужи сквозь зубы признают, что единственно возможный механизм, запускающий их выработку организмом — вера. И будут вынуждены сделать вывод, что процессы самоизлечения или самоуничтожения запускаем мы сами.

«Когда-нибудь в будущем болезни начнут расценивать как следствие извращенного образа мышления, и поэтому болеть будет считаться позорным» — говорил Гумбольд.

Вслед за ним, я повторяю эту мысль при каждом удобном случае. Вот только никак не могу понять, почему лишь немногие способны в это поверить?

17 декабря 1952 года

Темный, смутный и страшный слух полз по пересылкам и тюрьмам. Реально случившееся, по мере того, как его пересказывали, обрастало домыслами, словно днище корабля — ракушками.

Разговоры, подобные случившемуся в знаменитой Владимирской пересыльной тюрьме, происходили по всему Советскому Союзу.

От cлов пожилого, болезненного, с серым лицом заключенного, веяло жутью. Но слушали его внимательно, примеряя случившееся на себя. Время от времени, вымотанный этапом до синих кругов под глазами человек замолкал. Ему подливали в кружку крепкого, дочерна заваренного чаю. Он благодарно кивал и разговор продолжался.

— Тебя же из Крестов сюда перевели?

— Да.

— Что там было?

— Да я и не видел ничего толком, — тяжело и устало вздохнул зека. — Просто утром вдруг навалилась на меня тяжесть, будто кто чувал с картошкой на загривок бросил. Аж коленки подогнулись. Присел, а перед глазами плывет.

— Да на тебя глядя, можно подумать, что у тебя до сих пор коленки подгибаются. Как сидор-то свой дотащил, и то непонятно, — последовала реплика с верхних нар.

Смотряга набрал втянул воздух, собираясь призвать наглеца к порядку, но сидящий за грубо оструганным столом страдалец покосился на светящуюся слабым желтым светом лампочку и неожиданно миролюбиво согласился:

— Ага, подгибаются. Только я уже через это прошел, а тебе, голубь, еще предстоит!

В спертом воздухе переполненной камеры повисло тяжелое, как запах несвежего белья, молчание.

Вновь прибывший неспешно отхлебнул еще глоток чаю.

— Рассказывай, не томи душу, — попросили его.

— У всех оно по-своему, — последовал неопределенный ответ.

— Ты про себя расскажи. У тебя же статья тяжелая, а вот ведь, живой остался, — сказали ему.

— Попробую, только рассказчик из меня никакой. Значит, навалилось на меня. Туман в глазах, черточки или точки какие-то мелькают. Так оно бывает, когда напрягся что поднять, но не осилил. И чувство, будто внутри хрустит, аж нутро вздрагивает. Ну, присел. Потом вспоминать стал.

— Что вспоминал-то?

— Как жил, как тех ублюдков резал, за которых уже вторую пятилетку мотаю. Подумал, что если бы еще раз, все равно бы так сделал. Вот, собственно, и все. Как полегчало, поднял глаза, а камера — настежь и кровища кругом. Аж на потолке брызги. Паша Ставропольский, что всю войну карточки воровал, на наре удавился, а я и не слыхал ничего, будто и не рядом был. И вонь кругом такая…

Сначала думал, кто-то в камеру с топором заскочил. Потом смотрю — каждый, кто руки на себя наложил, сам себе судьей и прокурором поработал. Палачом тоже.

Думайте теперь, как оно для вас повернется. Одно замечу — сам себя строже судишь. Не по закону, мать его, который что дышло! По совести.

Вохры и начальства в тот день тоже много в штабель сложили. Видел сам — увозили грузовиками. И еще говорят, что та же картина наблюдалась и в Смольном. Но что-то не верится мне, эти всегда выкрутятся.

Все, хватит, поговорили. Прилечь бы.

В диспетчерской автоколонны 1149 в это время тоже пили чай. И разговор был похожий.

— Колька правду говорил! — возбужденно доказывала диспетчер табельщице.

— Врет он все, твой Колька! Сам подумай, что может дитя малое сделать?