Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 70)

… Через пару мгновений, тяжело переводя дух, почувствовал, как старик легко коснулся плеча, и произнес:

— Пойдемте отсюда, молодой человек. Не стоит задерживаться. Право слово, не стоит…

— Вы правы, действительно не стоит.

И мы пошли по улице с громким названием Свободы, тщательно обходя наиболее грязные, глубокие и топкие места.

Дорогой слегка разговорились. Ну, насколько это было возможно сделать, не отвлекаясь от коварного рельефа улиц и переулков. Валерий Сергеевич, как представился мне новый знакомый, не всегда тут жил. Но, как говорится, в какие только дыры нас судьба не заносит.

Итогом недолгого разговора было предложение еды и крова, принятое с благодарностью. Затем, поднялись по темным, набухшим от растаявшего снега деревянным ступеням. Спутник с усилием отворил тяжелую дверь.

Вскоре мы наслаждались теплом и покоем, царившем в небольшом, заваленном старыми книгами, доме. И попутно, укрощали примус, норовящий вместо нормальной работы плюнуть струйкой вонючего керосина. Газа тут нет. Не Москва. Так что, хочешь разогреть еду — либо топи печь, либо мучайся с настольным огнеметом — по-другому назвать увиденный агрегат язык не поворачивался. Но все же, мы его укротили!

После того, как под кастрюлей заплясало голубоватое пламя, вернулись к прерванной хозяйственными заботами беседе.

— Я знаете ли, Юра, в доме политпросвещения работаю, — негромко сказал Валерий Сергеевич. — Потому в курсе самых разнообразных новостей. В том числе и тех, что касаются Вас. В связи с чем хочу задать вопрос: а не кажется ли Вам ваше нынешнее времяпрепровождение борьбой с ветряными мельницами?

Старик выражался настолько старомодно и витиевато, что аж вязли скулы. Однако, высказанная им мысль мне тоже приходила в голову неоднократно.

— Вы хотите сказать, что с теми же проблемами значительно эффективнее справился бы взвод автоматчиков?

— Примерно так. Вы же не будете отрицать, что относительно морального облика большей части тюремщиков и их клиентов ни у кого никаких заблуждений нет. А малая часть уцелевших могла бы быть без особого ущерба списана в допустимые потери.

— Здесь в другом суть, милейший Валерий Сергеевич, — неосознанно я начал копировать старомодную манеру речи моего собеседника. — Любая власть, в том числе и нынешняя, проблемы сукиных детей и мерзавцев решает своеобразно. Если сукин сын — свой, а мерзавец — полезен, то их не трогают, более того, неплохо кормят.

— А Вы, стало быть, молодой человек, — ехидно отозвался Валерий Сергеевич, — решили сменить диктатуру пролетариата в лице его лучших представителей на угрозу совестью, в Вашем, так сказать, облике?

— Не смешите мои тапочки, Валерий Сергеевич, — у большинства половозрелых сограждан на месте совести давно выросло что-нибудь более полезное. Какая там совесть… Но вот заставить их почувствовать несправедливо причиненную другим боль как свою — это могу.

Согласитесь, других вариантов нет. Вытащить из дерьма существенную часть наших сограждан невозможно в принципе. Все известные в истории попытки поднять слишком простых до сколь-нибудь человеческого раз за разом терпели провал по причинам вполне очевидным. — Мельком я вспомнил смердящих алкашей на перекрестке Свободы и Песочного, и лишний раз уверился в своей правоте.

— Иначе говоря, Вы считаете, что построение коммунизма, относительно которого нынче говорят как о главной задаче общества…

— Вскорости выдохнется. Безусловно. Без вариантов.

— Почему же?

— Да потому, что общество, в котором все основано на сознательности пытаются строить силами, извините за резкость, форменных скотов. Ну сколько их, тех действительно сознательных, процент, два?

— Да не извиняйтесь, — сказал Валерий Сергеевич. — Не стоит. Так оно и есть. Хуже другое. Эти ваши экстраординарные способности, якобы доступные каждому…

— Что не так?

— Да то, что намечается совершенно четкая тенденция к разделению человечества на высших и низших.

Я фыркнул:

— Да было это уже, сколько раз было. Богатые и бедные, благородные и не очень, влиятельные и бессильные. Было, Валерий Сергеевич, было.

— Все идет по спирали, молодой человек. Мое с вами неравенство может получить немедленное и зримое воплощение. Так что, не признавать его глупо. Остальным тоже… придется понять и принять. Это даже не надо узаконивать формально.

— Смысл в другом, — медленно подбирая слова, ответил я. — Главное, что теперь никто не будет тащить все имеющееся в стране быдло к светлому будущему. Вытаскивать из грязи, поднимать на свой уровень, цивилизовать и причесывать.

Те, кто не агрессивен, пусть живут, как смогут. Черт с ними, с теми кто в будущее не хочет! Пусть остаются здесь, среди непролазной грязи, загаженных дворов и мыслей про опохмелку.

Будет лишь показана дорога и даны возможности, чтобы по ней идти. Остальные — не нужны. Иначе у нас пупок развяжется, руки оторвутся и грыжа вылезет, то тупое болото не поднимется над собой и на миллиметр.

— Это называется выбраковкой! — неожиданно жестко прокомментировал Валерий Сергеевич.

— Ошибаетесь. Селекция тут ни при чем. Сами, ребята, все — сами. Не по чьей-нибудь злой воле, а лично и самостоятельно. Кто-то начнет с развития памяти — это фундамент личности, а кто-то рванет пивка у желтой бочки на перекрестке, потом добавит с друзьями. А утром, возможно, обнаружит себя у незнакомой шалавы. И так оно будет идти. Неделями, годами, пока жизнь не уйдет.

— Да, вы правы, — констатировал Валерий Сергеевич. — Есть у нас… люди, которым вечно что-то мешает работать, учиться, заниматься утренней зарядкой, ходить на курсы.

— Ну вот, вы сами все поняли. Не выбраковка. Каждый — себя сам причислит, куда ему ближе.

— Выходит, мало мне было трех революций и пары Мировых войн — мелочь можно не считать. Теперь придется увидеть как сам собой появляется Homo novus, раса сверхлюдей…

— Да нет, вряд ли это будет что-то страшное. Обычные, нормальные люди рядом. Почти как все. Так же учатся, работают, растят деток. Разве что, могут больше.

— Эх, молодой человек, все немного не так. Новые будут в меньшинстве, а основная часть населения — там, где она и сейчас. Сейчас и всегда для людей тот, кто живет чуть лучше — вор и сволочь, а уж если рядом будут жить полубоги, то ненависть вскипит так, что накал классовой борьбы покажется милой тихой детской игрой. Как вам такое: всеобщий крестовый поход против возомнивших о себе выродков?

— Пусть не надеются, Валерий Сергеевич. Не будет ни крестовых походов, ни джихада. Один человек с расширенным сознанием способен остановить любое количество дикарей с дубинами в волосатых лапах. А я уже не один, не один…

19 декабря 1952 года

Воронеж. Следственный изолятор на Заставе.

— Что это было?! — недоуменно спросил у полковника Кораблинова первый секретарь Воронежского обкома КПСС товарищ Жуков, наблюдая, как хмурые солдаты внутренних войск выносят из корпуса тела.

— То самое, Константин Павлович. Судья приходил, — ответил полковник, закрывая ладонями от ветра слабый огонек спички.

— Да какое он право имеет! — дрожащим от скрытого страха голосом произнес партийный деятель. — В Борисоглебске — погром, в Липецке и Владимире — просто ужас. Там никого из руководящих товарищей вообще не осталось. Теперь, получается, и к нам пришло.

— Пришло, — выдохнув табачный дым, безразлично ответил полковник. И, помолчав, добавил:

— А права у нас никто никому такие дать не может. Они либо есть, либо — извини. Вы бы съездили на площадь Ленина, посмотрели, что там и как, Константин Павлович. А то думаю я, что и там не все гладко.

— Я буду ставить вопрос перед инстанциями, — неразборчиво пробормотал товарищ Жуков, захлопывая дверцу автомобиля.

— Лучше помолись, да о прегрешениях вспомни, — обронил ему вслед полковник. — Да только в Бога ты не веришь, а душа давно сгнила. Но что да, то да, везучий. Это ж надо, от дорогого гостя увернуться умудрился…

Сам полковник визит Судьи пережил вполне нормально. А то, что душу наизнанку вывернули — пережить вполне можно.

— Да, дело того стоило, — задумчиво произнес Кораблинов, затягиваясь «Беломором».

Забросив очередное тело в грузовик, пара солдатиков остановилась перевести дух.

— Не страшно, Коля? — спросил один солдатик другого.

— Да что ты, — натужно рассмеявшись ответил ему напарник. — Я, вроде, всегда по совести жил, как папа с мамой учили.

— Вроде, это в роте? Ты говори прямо, уверен ли.

— По честному, страшновато. Но, думаю, так и надо. По совести.

— Эй, вы двое! — раздался рык старшины. — Хорош философствовать. Тут работы невпроворот.

Кабинет заместителя Предсовмина.

— Иван! — услышал генерал Серов. — Увольняются, и бог с ними. Уходят, значит, знают почему. И чувствуют, у кого рыло в пуху. Новых наберем. А не справляешься, так и тебя заменить недолго.

— Не наберем, Лаврентий Павлович. Не идет народ. Говорят, и раньше-то вертухаем жить противно было, а теперь так еще и смертельно опасно. Статистику по тюрьмам, удостоившихся появления Судьи, Вам я уже докладывал.

— Да, помню. Выжил, в среднем, один из пятнадцати.

— Шесть и две десятых процента, если точно. Знать бы, кто этот чертов Судья, так я бы ему!

— Сам-то понимаешь, что говоришь? Да и потом, по какому кодексу судить будешь? Пришел человек, постоял рядом и ушел. Ни с кем не разговаривал, никого не касался. Где состав преступления, а Иван?