Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 65)

Тимофей внимательно посмотрел на впечатляющих размеров горелое пятно, и дематериализовался, не произнеся ни слова.

Илья Николаевич долго смотрел на меня, закусив губу, а потом произнес:

— Единственное, что мне осталось сделать, это доставить вас к выбранному Вами вокзалу. Какой предпочитаете, Юрий Михайлович?

— Пожалуй, Финляндский.

— Хорошо, я распоряжусь.

И мы разошлись по купе.

Письмо от Сета Хаккама было не только якорем, активизировавшим память, оно оказалось своего рода спусковым крючком. Добравшись до пятого смыслового слоя, я запустил процесс трансформации, уже непонятно какой по счету.

Было ли больно? Пожалуй, да. Очень и еще немного сверх того, что можно пережить, оставаясь в сознании. Под утро я очнулся, посмотрел на пятна крови, запекшиеся в волосах, на постельном белье и подушке, после чего пошел умываться. Завершив утренний туалет, вышел в салон.

За кофе, попросил Илью Николаевича на всякий случай принести аптечку и, желательно, иголку с ниткой. Ни слова не говоря, он вышел и вернулся с объемистой брезентовой сумкой защитного цвета.

Взяв на кухне поварской нож, я нанес длинный и глубокий разрез на предплечье. Ткани, уступая остро отточенному куску металла, послушно разошлись. Но вот крови не было. Совсем. Рана вспыхнула серебром и затянулась.

Сидящий напротив рафинированный, бог весть в каком поколении интеллигент, забыл французский, на одном дыхании выдал Малый Петровский Загиб и восхищенно закончил:

— Эль-Ихор?!

— Да что хотите, но это только со стороны смотреть интересно!

02 декабря 1952 года

Вокруг комплекса зданий, сложенных в 1890 году из красного кирпича производства артели братьев Стрелиных, стояло усиленное, тройное кольцо оцепления.

Движение по Арсенальной набережной было перекрыто.

В кабинете бывшего начальника знаменитых на всю страну «Крестов», вдруг ставшим тесным, работала спешно собранная комиссия. Представители партийных, советских органов, милиции и госбезопасности скрупулезно протоколировали картину происшедшего, оставив все попытки понять, что послужило причиной драмы.

Сам начальник ни участвовать в работе комиссии, ни отвечать на ее вопросы не мог. Он лежал в переполненном тюремном морге, намертво зажав в окостеневшей ладони осколок граненого стакана, и улыбался миру широкой рваной раной, опоясывающей горло. На его лице навсегда застыла причудливая смесь страдания и надежды.

Из непрерывно поступающих докладов вырисовывалась достаточно странная картина. Событие случилось вскоре после полудня. Оставшиеся в живых вспомнили, сначала все как будто впали в странное оцепенение. Некоторые слышали Голос, но никто не помнил слов.

Неожиданно для всех, в больничке сами по себе исцелились безнадежные. Затем, сначала заключенные, а потом и персонал, впали в глубокую задумчивость. Через недолгое время, многие из них твердо решили лишить себя жизни, что и было проделано с переменным успехом тем, что оказывалось под рукой.

В ход было пущено табельное оружие, осколки стекла, ножи, бритвенные лезвия, ложки, карандаши. Особо одаренные умудрялись применять каустическую соду, бензин, снотворное.

Те, кого впоследствии удалось спасти, и кто мог говорить, слабым голосом материли эскулапов, но на вопросы отвечать не отказывались. Заключенный Попков так вообще заявил:

— Зря это вы, ребята. Все одно, руки на себя наложу.

— Почему?!

— Не смогу я жить, граждане. Я со вчера чувствую, как она умирала. Она же любила меня, а я… Каждый ее миг, каждую секундочку чувствую! Я зверем был, она долго умирала… Доктор, у тебя ж скальпель есть! Резани меня, а? Ну сделай милость…

Выжившие после пережитого ужаса тюремщики, тряслись от страха и охотно признавались в мелких прегрешениях, таких, как воровство из продуктовых передач, побои и издевательства.

При более детальном опросе, все выжившие, как один, начинали нести форменную чушь. Получалось, что они вновь и вновь переживают страдания, принесенные ими людям, как свои.

И все, тоже как один, просили смерти. Делайте что угодно, граждане, но прекратите ЭТО!

У молоденького сержанта не выдержали нервы. Благо сумели вовремя скрутить. А то упокоил бы кого парень из жалости, и сам бы пошел по этапу.

Члены комиссии обоснованно предполагали применение каких-то неизвестных боевых психотропных веществ.

Несмотря на наличие партбилетов, многие украдкой крестились, шепча:

— Есть Господь, однако, есть! Вон оно все как поворачивается…

Камеры были открыты настежь. Но никто не бежал. И никто не мешал бывшему бухгалтеру Канцелевичу неприкаянно бродить по территории, распевая нечто непонятное и заунывное, будто посвист пурги над снежной пустошью.

ОКБ — 172, расположенное на территории тюремного замка, совершенно не пострадало. Более того, в шарашке даже не заметили ничего странного, кроме двухчасовой задержки обеда.

Видимо, у содержащихся там конструкторов, скелетов в шкафах не оказалось. В отличии от ответственных товарищей, которые, знакомясь с ситуацией подробнее, начинали зябко ежиться.

Члены комиссии отчетливо понимали что все, запачканные тяжкими, непрощаемыми грехами, уже либо в мире ином, либо на его пороге. И то, лишь в том случае, если поторопились или выбрали неправильный способ самоубийства.

Как ни бились, как ни старались, причины происшедшего выявить не удалось. Последняя надежда на химиков, и та не оправдалась. Лучшие специалисты, привлеченные в помощь из Университета и НИИ Оргсинтеза, наличие психотропных, отравляющих, наркотических вещества в воздухе, воде, продуктах, категорически отрицали.

Оставалась лишь чистая метафизика. Отдельные безответственные личности распространяли слух, что, дескать странность была: в толпе женщин, ожидавших вестей под стенами, долго стоял мальчишка. Стоял, не смешиваясь с толпой, смотрел куда-то вдаль, шевелил губами, будто говорил с кем-то. А потом — повернулся и ушел.

Ни примет, ни роста. Как зовут — неизвестно. Да и был ли мальчик?

Страшно, граждане — товарищи, страшно…

… Поздним вечером следующего дня я со вкусом ел чебуреки в зале ожидания Казанского вокзала. Ныли плечи, болела голова, тело было залито по самое горло тяжелой, будто свинец, усталостью. Позади оставались старая Таганская тюрьма, Бутырка, Лефортово — как было пройти мимо?

Рядом, трое слегка выпивших мужичков, сидя на узлах и чемоданах, душевно пели бессмертное:

«Пьем за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, пьем за то, чтоб не осталось лагерей!».

Патрули и милиция старательно обходили нас по дуге большого круга.

5 декабря 1952 года

Воронеж, Проспект Революции, «красный» корпус Университета.

Двое преподавателей неспешно идут через примыкающий к университетскому зданию сквер, между запорошенными легким снежком молодыми деревцами.

— Да нет, Василий Николаевич, значение доклада Вельяминова можно скорее недооценить, чем переоценить. Более того, с полученными нами, биологами, данными предстоит всерьез разбираться и юристам, и политикам, и историкам.

— Да что же вы там такого обсуждали, что мне пришлось ждать тебя час сверх оговоренного?

— Да хорошо, что только час… И то насилу выбрался. Народ-то еще спорит.

— И у каждого, я так полагаю свое суждение.

— Да нет, как раз наоборот, последствия обсуждают. Давай, я тебе вкратце, без лишних сложностей поясню, что произошло.

— Давай.

— Тогда слушай. Во-первых, выяснилось, куда это месяц назад пропал наш корифей-агробиолог Трофим Денисович.

— И куда же?

— Как нам сегодня сообщили, Лысенко умер в Бутырской тюрьме.

— Слышал. Там вообще что-то странное было. Но за что Лысенко-то?

— По обвинению в заведомо ложном доносе. Много народа из-за этого скота пострадало. Так что, поделом.

— Ты к сути давай. Что за Вельяминов, что за доклад?!

— Вельяминов профессорствует в Ленинградской военно-медицинской академии.

— Давно?

— Как сказать. Можно считать, что с 1923 года, а можно, что недолго. Восстановили его недавно. О его научных работах я до сего дня ничего не слышал, разве что слухи о его экспедициях с покойным Бокием и его ребятами, которые по всему миру искали разную мистическую чушь. Сам знаешь, сколько биологов они задействовали себе в помощь.

А доклад он позавчера читал в Ленинградском институте усовершенствования врачей, причем посвящен он был сугубо биологическим вопросам, а именно генетике.

— Так её ж сильно не одобряют, чтоб не сказать большего.

— А что сейчас можно понять? Вчера-так, сегодня — эдак. Хорошо, политику с наукой мешать перестали.