Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 56)

Сафонов, не выпуская из рук объемистой папки, устало сел в кресло.

— С чем пришел?

— С вопросами.

— Задавай, что уж там, — устало проговорил Матвей Федорович. — У всех их нынче больше чем ответов.

— Ответственно заявляю: инициированная отдельными горячими головами из состава ЦК дискуссия о нормах права может нанести государству серьезный вред. Особенно если учесть, что в нем участвуют люди, вообще не имеющие никакой юридической подготовки…

Андреев прервал речь вялым взмахом руки. И тут же сказал:

— Нанести вред, говоришь? Скажи проще, как есть. Не виляй, Григорий. Государство в его классической форме мы прямо сейчас и хороним. Или еще не ясно?!

— В том-то и дело, что ясно. Но что взамен? Законы, они, знаете ли, кровью писаны! — нервно отреагировал Генпрокурор.

— А что у нас пишут чернилами? Все, на что ни посмотри — кровью написано. И Уставы, и правила техники безопасности — за что ни возьмись! Чернилами только так, для памяти на бумаге закрепляют, — высказался Шкирятов.

Потом тяжело вздохнул, и спросил.

— Ты последнюю статью Шарипова читал? Результаты голосований — обсуждений тебе известны?

— Полную версию, в приложении к «Успехам математических наук». Да и как по-другому, о ней все сейчас говорят. Как школьник, учебниками по математике обкладывался, чтобы хоть половину понять.

— А что, разъяснения в журнале «Коммунист» тебя не устроили? Там то же самое, только без математики.

— Получше понять хотел!

— Ну, и что ты понял? Вот как, к примеру, простые советские люди относятся к юристам? Ты же явно не забыл, как кузнецом работал. Пусть в своей мастерской, пусть вы с отцом были мелкими хозяйчиками, но все ж руками работали. С людьми общались. Значит, должен знать! Хотя бы в общих чертах.

— Это нецензурно.

— А уточни, ты ж Шарипову звонил, ругался вроде. Что он тебе сказал?

— Что юристы, по его скромному мнению — сплошь грязные моральные уроды, живущие чужим горем и толкующие кодексы на благо начальства и собственного кармана.

— Сильно.

— Так ответственному редактору журнала «Успехи математических наук» он еще четче сформулировал, — ухмыльнулся Шкирятов. Григорий в курсе.

— И как же? — заинтересовался Андреев.

— А так: идеальный юрист, по мнению Шарипова, это ни к чему более не способный убогий содомит с грязными мыслями и горбатой душой, крючкотвор — профессионал, живущий за чужой счет. И цитирует зараза, столпов юриспруденции — от Цезаря и Плевако до наших современников. Они сами писали, что пошли в законники от полного нежелания и неспособности к любой полезной обществу работе. Да хоть бы тот же Манфред Роммель… Совсем полковник страх потерял! — нервно отозвался Сафонов.

— А вот теперь ты подумай. Может, и поймешь полковника. Скажем, по кодексу положено за что-нибудь от двух до пяти. На усмотрение суда, произвольно. Тебе самому не кажется это неправильным? — ласково поинтересовался Андреев.

И продолжил:

— Почему от двух? Почему до пяти? Почему не один год, восемь месяцев, пять дней, шестнадцать часов и две минуты? И почему именно заключение? Как курсы по подготовке преступников-профессионалов? А вдруг в человеке еще человеческое есть, а там его совсем сломают? Кто и каким из лагерей и тюрем приходит? Знаешь ведь все, но думать, как сделать лучше, не желаешь! Так люди помогут, не сомневайся!

— Не задумывался, не мое это дело! Меня следить за исполнением поставили! И зачем, если всегда, при любой власти так было! Со времен римского права… Состязательный процесс, учет личности преступника и обстоятельств дела.

— А теперь так не будет, — обманчиво спокойным голосом произнес Шкирятов, нервно давя в пепельнице папиросу. — Понимаешь, Николаич, у тебя — профессиональная деформация.

Начинай думать. Теперь будет правильно, математически точно. Есть целевая функция, есть объект и субъект управляющего воздействия, есть размер необходимой обществу и пострадавшим компенсации. Исходя из начальных условий, точно определяется способ наказания. Или возмещения. Или возмездия. Или, и того, и другого.

Во всех случаях, мы будем руководствоваться не абстрактным законом, который и закостенеть может, а справедливостью, иначе говоря, общественной нуждой.

При этом, у нее будет четкое математическое выражение — целевая функция, выраженная системой линейных дифференциальных уравнений. А не выкрики типа «даешь»!

Это будет понятно, просто, легко проверяемо. И никакой почвы для обвинений в необъективности или вовсе в произволе. Только то, что нужно людям.

А то что-то разрыв между законом и справедливостью в последнее время великоват стал!

— Да читал я, — страдальческим голосом произнес Генпрокурор. — Что ты меня, как школьника на уроке терзаешь? Просто пойми, система веками складывалась, враз не изменишь!

— Придется, — жестко высказался Шкирятов. — Либо устаревшая система правовых отношений раз за разом будет воспроизводить себе клиентов, а нам врагов, либо мы такое положение дел изменим. Читал я эту математику. Прав полковник. До точки прав. Да и говорят, воевал он здорово.

— Да вы представить себе не можете, какой здесь объем работы, — занервничал Генпрокурор.

— А нам и не надо! — продолжил давить Шкирятов. — Ты сделай! Иначе получается, зря тебя народ кормит!

— Все просто, — вступил в разговор Андреев. — Либо враз изменим, либо все прахом пойдет. И потом, тебе же проще жить станет.

Есть ущерб, нанесенный обществу или человеку. Есть желательное для общества и человека развитие событий, направленная на адекватное воздаяние, компенсацию ущерба и недопущение подобного в дальнейшем. Критерии ясны. Начальные условия — заданы. Далее — математика, описывающее управляющее воздействие и наиболее вероятный ответ системы. И причем тут заплесневевшие тома с благоглупостями и забитые ими шкафы?

Ты что, не читал административный или уголовный кодексы? Не понимаешь, сколько лазеек для злоупотреблений оставлено их творцами? Не в курсе, что у вас, крючкотворов, собственный язык есть, стыдливо называемый вами профессиональной терминологией?

Результат применения такого, с позволения сказать, «языка», в том, что нормальный человек не в силах защитить свои интересы в суде. Ему необходим профессиональный переводчик с человеческого на юридический.

При этом, сленг законников, в отличие от любой другой специальной терминологии, запутывается и искажается с заранее обдуманными намерениями!

Думаю, кодексов теперь не будет. Лишь известные всем этические нормы и математика.

Хватить х…ней страдать, говорят люди, давай по-человечески жить будем! И мы просто обязаны идти им навстречу!

Цени, нам вторую революцию творить счастье выпадает!

— Ох, не оказаться бы с таким счастьем, да дыркой в голове, — занервничал Григорий Николаевич. — Знаю я, как оно бывает. Уже началось.

Группа депутатов, поддержанная заводскими коллективами Ленинграда, выступила с законодательной инициативой, от которой у меня волосы на затылке зашевелились!

— Что не так? — спросил Андреев. — Чем тебе так не понравился проект закона о социальных паразитах?

— Тем, что такое вообще придумали, — недовольно буркнул Сафонов.

— С собой текст есть? — заинтересовался Шкирятов.

— Есть.

Покопавшись в папке, Григорий Николаевич вытащил два машинописных листа. Быстро просмотрев их содержимое, Матвей Федорович восхищенно хмыкнул.

— Жестко, но по сути правильно. Григорий, значит, к паразитам они относят тех, кто пытается жить за счет общества, ничего полезного для него не делая. Так я понял?

— Так. В проекте паразитами определяют преступников-рецидивистов, лиц с патологической тягой к алкоголю и наркотикам, тунеядцев. Ну, и им подобных. Устанавливают квоту — 0,5 процента населения.

— И если гибнет полезный член общества, то паразитов из него должно быть изъято ровно столько, чтобы население от ухудшения жизненного уровня не страдало.

Считаю, правильно придумано! Большевики всегда говорили: «Кто не работает — тот не ест». А у нас получается пока, что многие не работают, но не только едят, но и выпивать умудряются. Надо выходить с предложением о постановке такого хорошего закона на всенародное голосование.

Поддержишь, Андрей?

Андреев отхлебнул чаю, слегка потянулся в уютном кресле, и неожиданно сказал:

— А помнишь, Матвей, ведь когда-то мы и без математики справлялись. И кодексы нам не сильно нужны были. Революционная сознательность — не забыл про такое?

Заметь, преступность задавили в момент, власть — удержали, и даже какое-то время пожить по-человечески удалось. Года так до 1929. А потом — как забуксовали. Сколь ни писали законов, все как-то без толку было.

Теперь пришло время понять. Старый Закон — уродливый механизм, ежечасно перемалывающий живые души.

Он не способен гибко приспосабливаться к сегодняшним нуждам общества. Более того, существующая система раз за разом воспроизводит все те же, уродливые и давно отжившие образцы общественных отношений.

Так что не сомневайся, поддержу.

— Pereat mundus, fiat justitia, — неожиданно блеснул образованностью Сафонов.

— Ну, и чем кончили те придурки? — скривился как от зубной боли Шкирятов.

22 ноября 1952 года