Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 55)

— Расскажи, как он тебе слух вернул.

— А нечего рассказывать. Прогулялись по лесу. Поговорили…

— Так, — задумчиво протянул Шкирятов. — Теперь я начинаю сомневаться, кто это передо мною. То ли Андреев, то ли неизвестная науке марионетка.

— Брось. Нет в нем зла. Он слух мне поправил, и лег. Лег так, будто его выпотрошили. Синий стал.

Представь, лес, елки заснеженные, охрана далеко. Мне — хорошо, а пацан — синеет. Ну, в госпиталь позвонили… Короче. Сахар у него упал. Сильно. Глюкозу внутривенно, и ожил хлопец.

— А что, когда он тебе слух поправил, ты сразу это понял?

— Нет, часа через два-три. Аппарат снял, но вроде — слышу! Смутно, но не как раньше. Совсем правильно, говорит, будет через полгода. За это время, мол, нужные клетки обновятся. А «программу» он, вроде, поправил. И действительно, теперь — живу. Работать нормально можно, а ты вдруг — марионетка, марионетка!

— Сомнительно все же. Сегодня лечит, а завтра?

— Не сомневайся. Лучше найди день, слетай к нему. С добром он пришел. Мы, когда по лесу гуляли, подошли близко к площадке, где кинологи с собаками занимаются.

— И что?

— И бежит на нас такая собачка. Голова больше чем у человека. По виду — сожрет сразу. Я плохо в них разбираюсь. Лохматая, большая.

— Наверное, кавказская овчарка.

— Не знаю, какая это овчарка. Рыжая, приземистая. Больше похожа не на собаку, а скорее, на крокодила, который, чтобы в нашем климате жить, шерстью оброс.

— Они такие и есть, настоящие кавказцы. Серые — это уже не совсем то.

— Он ей: «Лапонька, ласковая, иди сюда, хорошая» И я вижу, как эта мохнатая зверюга вдруг начинает вилять хвостом, мотать башкой, прогибать спину. К земле припадает. Подпрыгивает, да так смешно, будто щенок, на четыре лапы приземляясь. Ласкаться хочет.

И на морде — крупными буквами: «Я лапонька, я лапочка, наконец-то меня поняли»!

— И что?

— Да ничего. Потерлась она об нас, погладили ее, потом кинолог прибежал. Поверить не мог, что все в порядке! Уводил собаку, и оглядывался каждые пять метров, будто какое чудо увидел. А мы ничего, мы дальше гулять пошли.

— И потом у тебя со слухом полегчало.

— Я же тебе говорил, не потом. А часа через два — три. Ты готовься, Хозяин решил, что теперь я работать могу. Кабинет этот снова мой будет, а ты примешь Аттестационную Комиссию. Не ту, которая кандидатов и докторов плодит, а новую, что каждому свое место определит. Тяжко там будет.

Первый враг любого стремящегося к развитию общества — это не интервент, а свой собственный, до боли родной обыватель.

Мы с тобой знаем, что везде, где общество руководствуется высшими целями, люди в итоге живут лучше, чем там, где верх берут одиночки, гребущие под себя. Страна, в которой количество шкурников и эгоистов превышает критически допустимое, обречена.

— Об этом еще Гераклит упоминал.

— Знаешь, что он мне рассказывал?

— Поделись.

— Я слышал, о том, как в стане, где люди стали вдруг жить только для себя, на металлолом рушили заводы, срывали рельсы, выжигали ради цветного металла электродвигатели прецизионных станков. Трамвайные провода, и то воровали…

— А что потом?

— Их не интересовало «потом». Для многих оно и не наступало. Наркотики, водка, иммунодефицит. И вся эта мерзость творилась в погоне за удовольствием или из жажды урвать.

Потому одна из наших главных задач — защитить творцов от шкурников. Отсюда команда: создавать объективную методику оценки социальной значимости каждого живущего в стране. И соответствующую организацию. Только так и спасемся.

Пусть на выборах и при решении общественно значимых вопросов голос умницы, порядочного, деятельного человека весит больше, чем мнение домохозяйки или вовсе подзаборной пьяни.

— Ты прав, будет тяжко. Но — деваться некуда. Англосаксы в таких случаях говорят: «Сделай или сдохни».

Воцарившееся молчание лишь подчеркивалось сухим стуком анкерного механизма кабинетных часов. В стаканах стыл чай.

Матвей Федорович, тяжело вздохнув, продолжил разговор.

— Значит, твои помощники заявляют, что если вскрылись факты сверхспособностей у одного, то таких людей скоро станет много.

— Ты не понял. Все намного страшнее. Налицо большая проблема — два сверхчеловека, способные легко подчинять и вести за собой людей.

— Так нет сверхчеловека, нет и большой проблемы…

— Не получится. Валентин уже поинтересовался на свою голову. Ответ был обескураживающий.

— Это как?

— А так. Семецкий пообещал возродиться еще раз, в прошлом. Оторвать там кое-кому лишнее и вернуться. В мир, очищенный от рискнувших ему помешать. Убедительно сказал. Говорит, ему такое не впервой, убивали уже. Точнее, пробовали…

Я читал отчет Холодова, написанный как раз по этому поводу. Даже по почерку можно понять — сильно взволнован был человек.

— Врет, — неуверенно сказал Шкирятов, при этом не уточняя, кто именно.

— Хочешь проверить? Только команду сам отдавать будешь!

— Не рискну. Вдруг, это правда. Тогда — очень жалко батю. Да и не вредит этот парень. Скорее, наоборот.

— Продолжу. Он, как и аналитики, заявляет, что подобных ему скоро будет много. Теперь главное, чтобы нас не опередили. Чтобы технологии Семецкого, а это именно технологии, не попали раньше времени к нашим врагам.

Кстати, тебе не казалось странным, что вокруг него появилось столько ярких дарований? Вот хотя бы интерн этот, как его, Ледовский. Говорят, темным троечником был, а сейчас день и ночь совершенствует свои термобарические игрушки. И отзывы о нем почему-то изменились. Квалифицирован, внимателен, талантлив. Будто раз, и подменили человека!

Мне вот что страшно. Сверхчеловечества, понятное дело, не получится. А вот сверхлюди — будут. Да что там, будут, уже есть!

Представляешь, как это выглядит? Прошедшие трансформацию получают полное и неоспоримое превосходство по отношению ко всем остальным. И тогда любой из нас по сравнению с ними — кто?!

— Untermensch, кто же еще. Стоп, себе говорю я, — зло выдохнул Шкирятов. — Это, это ж, получается, может и до откровенного нацизма дело дойти! Только на новом уровне, но от того ведь не легче, правда?

— А думаешь, что я к тебе как ошпаренный прискакал? Нацизма пока нет, и вроде, не предвидится, а вот полубогов — уже наблюдаем воочию. Сегодня их двое. Завтра может быть четверо. Сколько будет через месяц?

И в интересах страны сделать так, чтобы они любили ее, заботились о ней, жили ее интересами. Иначе — разнесут все в прах!

Да знаешь ли ты, что этот малолетний гений мне плел?!

— Что, это не последняя херовая новость? — устало осведомился Шкирятов.

— Не знаю, новость ли это. Скорее, заявление. Он, понимаешь, говорил, что заполнив Землю, мы просто будем вынуждены либо заняться самоуничтожением, либо расширить ареал обитания.

— В космосе жить станем?

— Когда-то, да. Я согласен с мальчишкой. Земля — колыбель. Но человек долго не лежит в люльке. А в космосе с нашими телами неудобно.

— Так что он такого придумал?!

— Говорит, не сам. Были и умнее. Вот, я сподобился услышать, что можно существовать не только в слабой оболочке из кожи, а жить как некое энергоинформационное образование.

— Бог, что ли?!

— Да, он так и говорит: «Лучшие станут богами»! Понятно, в понимании дикарей… А так — те же люди, просто, с другими возможностями.

Шкирятов облегченно выдохнул, криво улыбнулся, и сказал:

— Ну, это нормально. Чудит немного, а так — все хорошо. А хоть и богами, я не против! Главное, чтобы Советская власть была.

Негромко загудел сигнал вызова из приемной.

— Да, договаривались. Да жду, — подняв трубку, произнес Матвей Федорович.

И переводя взгляд на открывшуюся дверь, добавил:

— Заходи, Геннадий Николаевич. Присаживайся.