Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 12)

Мгновения стали медленны и тягучи. Мои сложенные ковшиком ладошки звонко ударили Брыча по ушам. От боли и неожиданности Коля привстал на цыпочки. На мгновение его положение стало неустойчиво. Что ж, покачнувшегося — уроним. Захват за пиджак, рывок вперед. Массы у меня мало, рывок слаб, но, кажется, вполне хватило и того, что имею. Сразу ухожу вправо. За спиной — звук бьющегося стекла. Проход в ноги, и еще одно тело рушится на пол. А не надо было мух ртом ловить, друзья мои! Отчаянный рывок по коридору, и я снова в библиотеке.

— Нина Егоровна, там пацаны меня побить хотели!

Библиотекарша, не говоря не слова, тенью выскальзывает в коридор. А она быстро двигается! Я за ней. На подоконнике куча осколков стекла. Оставленные учебники забрызганы кровью. Бледный как полотно Коля сидит на полу, привалившись к стенке. Голова и одежда у него в крови, глаза полузакрыты. С носа свисает капелька крови. Уже и на пол накапало!

Остальные куда-то делись. Оно и понятно. Кодла решила держаться подальше от возможных неприятностей.

Бегу за врачом. В школе есть врач! Только бы она была на месте!

Колю под руки уводят в медпункт. Порезов много, но они, по счастью, неглубокие. Крови вытекло порядочно, но все обошлось, гаденыш будет жив.

Мне приходится объясняться с директором и вдруг набежавшей толпой педагогов. Это не слишком трудно. Колю уже знают как отъявленного хулигана. Серьезных порезов у него нет. Мысль о том, что белобрысое чудо с честными глазами может намеренно причинить кому-то серьезные травмы, никому в голову не приходит. Поэтому всех, в конечном итоге, мои объяснения удовлетворяют:

— Он решил мне показать Москву, потянулся схватить за уши. Я рванулся бежать, а он упал.

Домой иду в сопровождении пионервожатой. Так, сказать, во избежание. Меня крепко держат за руку и периодически задают глупые вопросы о том, как это я столько успел выучить. Поинтересовавшись, какой язык тетя изучает, узнаю, что немецкий. Тут же выдаю анекдот:

— Vater, Mutter und der kleine Harald sitzen im Gasthaus. Vater zur Kellnerin: «Bitte zwei MaЯ Bier». Sagt der Kleine: «Und Mutti, kriegt die nichts?»

Полное непонимание. Приходится переводить:

— Папа, мама и маленький Харальд сидят в ресторанчике. Папа обращается к кельнеру: «Пожалуйста, мне две больших кружки пива». Малыш говорит: «А что, маме не достанется ничего?»

Девушка смеется. Долго и искренне. Курчавая головка откидывается назад. Натягивается ткань блузки, подчеркивая контур высокой груди. Я гляжу и получаю чисто эстетическое удовольствие. Забавно, когда вполне сформировавшаяся тетя одета по пионерски. Белая блузка, темная юбка, пионерский галстук, звездочка и комсомольский значок в сочетании крупной грудью и широкими бедрами — это нечто! Хорошо, что уровень тестостерона у меня в крови пока что нулевой.

За ужином рассказываю домашним о своих злоключениях и вношу предложение:

— Я не сильно боюсь этого хулиганья, но учебников много таскать надо. Хорошо бы ходить за ними с кем-то из вас.

Все согласны. Раз в неделю сходить за порцией учебников проблем не составляет, да и за ребенка спокойнее, коли уж такие дела. Дед ехидно улыбается и спрашивает:

— Юра, а ты знаешь, чем отличается плохой ученик от хорошего?

— ?

— Плохого ученика лупят родители, а хорошего — одноклассники, — смеется дед.

— Сам придумал? — недовольно спрашивает мама.

— Нет, — отвечает дед. — Еще в гимназии при старом режиме такой анекдот ходил.

— Почти любой анекдот — это состоявшаяся правда жизни! Плохо лишь то, что персонажам, над которыми смеются, по большей части бывает не смешно, — подводит итог батя.

24 сентября 1952 года, среда

В Румынии пересматривается конституция. Запрещена деятельность всех политических партий и объединений за исключением рабочей партии и связанных с ней организаций. Коммунисты закручивают гайки. Правильно, кстати, делают.

Позднее утро. Я не спеша просматриваю список вопросов по математике. У калитки требовательно рявкает клаксон. Визитов моторизованных граждан не ждал. В те годы автомобилей в городе было немного, а имеющиеся в основном возили руководителей достаточно высокого ранга. Ну кому, спрашивается, придет в голову приезжать в гости к первокласснику на машине?

Оказалось, такие люди были. Шофер сказал, что ему велено доставить меня, и, по возможности, родителей, к заведующему областным отделом народного образования товарищу Карпинскому.

Я быстренько оделся, мы заехали в больницу за мамой, и буквально через полчаса предстали перед очами ответственного товарища. Он нам не представился, будучи в твердой уверенности, что такого важного человека все знать просто обязаны.

В просторном кабинете, за столами в форме буквы Т, помимо ответственных товарищей и нас с мамой, обнаружился Николай Николаевич. Директорские усы грустно свисали. Он шумно сопел и вытирал со лба пот несвежим носовым платком, хотя в кабинете было нежарко. На меня директор старался не смотреть. Даже по осанке было видно, что товарищи явно делали с ним что-то нехорошее как раз перед нашим приходом. Может даже, вогнали в зад клизму со скипидаром и патефонными иголками.

Похоже, теперь наша очередь.

— Почему облоно узнает о ваших художествах с ускоренным изучением школьной программы в последнюю очередь? — гневно осведомился ответственный товарищ.

— Каких таких художествах? — спросил я. — У нас что, уже вне школы учиться запрещено?

Меня поддержала мама. Дальнейшее вылилось в бурное обсуждение антиобщественного поведения Семецких. Как же, не поставили в известность инстанции! Скрыли талант, отдали вундеркинда в лапы москвичей! Ничего не сделали для любимого города и его руководства!

Из отдельных реплик, щедро сдобренных цитатами классиков марксизма-ленинизма понемногу вырисовывалась картина маслом. Чиновники были недовольны. Особо сильно расстраивался их главный, товарищ Карпинский. Логика его была проста.

Родители виновны в том, что позволяли юному дарованию учиться бесконтрольно. Директор школы тоже проявил преступную халатность, считая возможным составлять какие-то свои программы обучения меня в обход руководства. Наверное, предполагали ответственные товарищи, преступному директору хотелось дешевой популярности и дутой славы.

Но прегрешения Николай Николаевича были, по мнению Карпинского, несравнимы с антиобщественным поведением моих родителей, которые чуть чего, начали писать в Москву. И теперь ничего поделать нельзя. Школьника Семецкого приглашают в МГУ для оценки его знаний. То, что звонил ректор и академик, это еще ничего. Но почему о Семецком стало известно министру просвещения товарищу Каирову Ивану Андреевичу?

Общественности и руководству было очень обидно, что их обошли вниманием. Они тоже могли создать условия для талантливого мальчика! А университет в Городе ничуть не хуже московского. А так получается, что об их трудах на ниве просвещения никто и не узнает!

Министрам не отказывают, поэтому мне надлежит уже завтра отбыть в Москву, билеты куплены, их следует получить у секретаря. В Москве меня встретят и разместят.

Никто из этой публике не поинтересовался, чем мне помочь. Может, у меня нет приличных брюк или в семье тупо не хватает денег — времена-то неизобильные? Нет, товарищи сожалели только об упущенном интересе.

В конце концов, настал момент, когда начальство выговорилось и слегка устало. Я скромно, как примерный школьник, поднял руку. И случилось чудо: мне таки дали вставить в разговор свои «пять копеек».

— Товарищ Карпинский! Мои родители ни в чем не виноваты, сестре писал я. Вы наверное не интересовались, но она как раз учится в МГУ. Она-то, наверное, и ходила в ректорат. Даже не знаю, почему она так поступила, но я ни о чем не просил. Теперь о главном: мне предстоит встречаться с уважаемыми людьми, часть из которых — прямое ваше начальство. Я готов говорить о вас только хорошее или то, что Вы мне подскажете, но и с вашей стороны должно быть кое-что сделано.

— Да ты нахал! — побагровел чиновник.

Но затем вдруг улыбнулся, махнул рукой и поинтересовался:

— Так что тебе надо?

— Если облоно так внимательно относится к воспитанию талантливой молодежи, то неплохо бы снабдить меня продуктами на неделю. А то в Моске неизвестно как оно повернется. Руководители, они такие. Могут и забыть покормить. Вы нам вот, даже чаю не предложили! Но здесь я дома. А там мамы не будет, а сестра живет на стипендию. Родителям мне тоже дать особо нечего. И надо договориться о том, чтобы по улице водопровод протянули. Так я за водой ходил, а теперь маме тяжело будет к колонке бегать. А она доктор, ей руки беречь надо! Вы же все можете, я знаю. А я все что положено, в Москве скажу! И всем хорошо будет!

— Ну ты прохиндей, Семецкий! У тебя в роду евреев не было? Или родители подучили? — раздраженно спросило ответственное лицо.

— Евреев, скорее всего, не было, — отвечал я. — Были греки, украинцы, русские. Родители меня ничему такому не подучивали. У них просто не было на это времени. Еще утром никто не знал, что мы с Вами здесь говорить будем. И вообще, все люди — братья!

С последним тезисом чиновник спорить не стал. На мгновение его лицо сморщилось, отражая напряженную работу мысли. Затем товарищ Карпинский изрек: