Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 46)
Одной сестре крайне необходимо было о чем-то расспросить Марию Ивановну. Но как это сделать? – блаженная под замком! Она ходит вокруг домика Марии Ивановны и не знает, как ей поступить. А в это время блаженная кричит ей в окошко через стекло: «Паша, открывай меня». – «Мамашенька, да как же я открою? – сокрушенно отвечает сестра. – Ключей-то у меня нету». – «А вон у тебя на поясе висят!» – «Это не те. Они не подойдут». – «Открывай! Подойдут!» – говорит Мария Ивановна. Взяла Паша первый попавшийся ключ, сунула в замок, и он тотчас открылся. Когда Паша уходила от блаженной, она хватилась, что забыла, каким ключом открывала замок: теперь долго придется подбирать. «Да закрывай любым», – советует ей Мария Ивановна. Опять Паша сунула в замок ключ, какой вперед в руку попался, и опять замок легко, послушно закрылся.
Под праздник Рождества Пресвятой Богородицы 1927 года Дивеевский монастырь был закрыт, а сестры разогнаны.
Потеряв родную обитель, сестры старались держаться вместе, чтобы духовно поддерживать друг друга. Мария Ивановна ободряла их, предсказывала судьбы. Одной сестре она предсказала дожить до возрождения обители. И правда: эта монахиня, матушка Серафима, застала возобновление церковной жизни в Дивееве.
Мария Ивановна с несколькими сестрами поселилась в селе Большом Череватове. Скоро вся округа узнала, что в этом Б. Череватове живет знаменитая дивеевская блаженная, и туда, к Марии Ивановне, устремились посетители, как прежде они шли в монастырь. В конце двадцатых начиналась коллективизация, поэтому многие приходили к юродивой спросить ее совета: как им быть? как избежать раскулачивания? Мария Ивановна в таком случае обычно советовала забирать с собой все что возможно и поскорее уезжать из деревни в город.
Частые визиты к Марии Ивановне не остались незамеченными властями. Череватовский сельсовет установил за домом, где она жила, слежку. И в мае 1931 года блаженная все-таки была арестована. Замечательную запись сделал в обвинительном протоколе какой-то усердный страж революционного правопорядка: «Монашка Федина Мария Ивановна… является членом монархической контрреволюционной организации, принимая у себя на квартире монахов, проводя собрания, ставя своей целью свержение советской власти».
На первый взгляд это кажется бредом безнадежного душевнобольного: какие же такие собрания контрреволюционеров могла проводить у себя на квартире самая буйная юродивая Дивеевского монастыря? какие она вообще могла ставить политические цели? Неужели человек, который в состоянии терпеть струю кипятка, будет нетерпим к какой-то там суетной революции?! Во-первых, Мария Ивановна вряд ли вообще понимала, что это за явление за такое – революция. Во-вторых, для юродивых органическим принципом существования было: чем хуже – тем лучше! Если революция – зло, если это тяжкое испытание для Церкви, для всех верных, наподобие испытаний, посланных Иову, то лично для юродивого – это, безусловно, «лучшие времена»! Юродивые не только никогда не прятались от гнева власти – они его всегда искали, они порой целенаправленно вызывали на себя гнев власти! А тут не надо ничего искать, не надо вызывать, – богоборческая жестокая власть сама тебя ищет. Это же для юродивого радость, истинное благоволение Небес!
Но возможно – как ни удивительно! – следователь не допустил в протоколе ни малейшей погрешности. Во всяком случае по форме. Мы не можем знать, в каком образе представала перед чекистами Мария Ивановна. Очень даже вероятно, что в эти минуты она прекращала «блажить» и являлась перед советским революционным правосудием совершенно здравомыслящим человеком, к тому же «монархистом» и «контрреволюционером», ставившим целью свержение советской власти. Но это тоже было юродством! Скрытым юродством! А перед Богом самым что ни на есть истинным!
Если действительно Мария Ивановна показалась следователям нижегородской ЧКа душой монархического контрреволюционного заговора, то, вне всякого сомнения, она предстала перед ними в таком образе с целью принять полагающуюся за это кару на себя и тем самым насколько возможно отвести грозу от прочих своих «сподвижников». Натуральное юродское поведение!
Но как бы то ни было, никакие репрессивные меры к Марии Ивановне не применялись. Тут уж трудно предположить, чем руководствовались чекисты: то ли они все-таки разглядели в лихой предводительнице заговора безумную, то ли засомневались, что семидесятилетняя немощная старица может быть той, за кого они ее первоначально принимали, – во всяком случае Мария Ивановна из неволи скоро вышла. А скорее всего, Господь помог блаженной. Верно, так уж ей суждено было: умереть не в тюремной камере или в лагере, а в своем доме, в окружении заботливых сестер, и похороненной быть не где-то тайком в общей яме, а на сельском кладбище, на котором могилка ее сохранилась бы до падения богоборческого режима.
После освобождения из-под ареста Мария Ивановна прожила совсем недолго – всего три месяца. Она умерла 8 сентября 1931 года. Похоронена была блаженная на местном Череватовском кладбище. Могила ее благополучно сохранилась до нашего времени.
Много полезного сделавшая людям при жизни, помогает блаженная своим молитвенникам и просителям и теперь. Многие нынешние паломники, посетившие могилу Марии Ивановны, рассказывали затем, как все удачно у них складывалось, что ни задумают исполнить – все выходит; и уж непременно получают подкрепление сил и умиротворение.
У шофера, служащего при Дивеевском монастыре, что-то поломалось в машине. Как он ни бился, все не мог найти неисправность. Созвал целый консилиум бывалых шоферов. И те ничем не могли подсобить: все вроде бы облазили, осмотрели – как будто порядок везде! – но машина-то не едет! Вскоре шофер этот оказался в Б. Череватове – там служились панихиды в день памяти Марии Ивановны. Он, стоя у могилы, про себя попросил блаженную помочь в его незадаче. И вот на следующий день ему вдруг взбрело в голову проверить исправность одной детали, которая, казалось бы, ни в коем случае не может быть причиной поломки машины. Посмотрел он эту деталь – так и есть, из-за нее машина не работает. Заменил – и поехал с ветерком! Кто помог шоферу? Ну уж точно не автосервис.
День памяти св. блаженной Марии Дивеевской – 26 августа (8 сентября).
Молчит!
Ленинградский юродивый Гриша
В 1920-е годы в питерский Новодевичий монастырь пришел седой, симпатичный старичок лет около восьмидесяти. Он назвался просто Гришей. Необычное поведение его не оставляло у насельниц ни малейших сомнений – в монастыре появился безумный Христа ради.
Гриша зимой и летом носил стеганые ватные штаны, подвязанные кожаным ремнем, телогрейку и валяные сапоги. Игуменья предложила ему кожаный диван в коридоре в своем корпусе. Но мягкому дивану юродивый предпочитал дощатый, окованный железом сундук.
Юродивого скоро полюбили жившие в округе дети: посещение Гриши в монастыре стало их главным развлечением – ходят за ним, бывало, стайкой или сядут в кружок и слушают своего любимца, что он им скажет.
Сестры полюбили Гришу не меньше детей. Все его опекали, старались сделать для него что-нибудь доброе. Монахини заметили, если Гриша напевает себе под нос какие-нибудь незамысловатые песенки собственного сочинения, то в монастыре все в порядке, все спокойно.
Иногда Гриша исчезал из монастыря – бродяжничал где-то. Но странным образом никогда не пропускал похорон на Новодевичьем кладбище. Где бы он ни ходил, сколько бы ни странствовал, но лишь похороны на кладбище, тут как тут и Гриша в монастыре объявляется.
Насельниц юродивый называл «матушками», а они его – «братцем Гришей». Монахини часто просили его: «Почитай, братец Гриша». Он брал Псалтирь или жития святых и с удовольствием читал сестрам.
Днем он обычно сидел где-нибудь во дворе на солнышке или прогуливался по монастырским закоулкам. Так иногда идет он, идет по дорожке, остановится вдруг и начнет палочкой что-то чертить на земле. Нарисует и дальше следует. Опять остановится и снова давай чертить. Так целый день иногда ходит и чертит.
Слухи о прозорливости Гриши вышли далеко за пределы монастыря. Десятки людей со всех концов Ленинграда каждый день стремились попасть в Новодевичий, чтобы поговорить с юродивым, получить ответы на свои вопросы. Но Гриша вступал в разговоры неохотно, говорил чаще всего так, что понять его было решительно невозможно.
Помимо прочего, запомнилось, например, такое его пророчество. Когда Гриша только появился в монастыре, кто-то спросил, сколько ему лет. «Десять», – ответил юродивый. Монахини вспомнили об этом странном ответе ровно через десять лет, когда Гриша, как опасный антисоциальный элемент, был арестован и отправлен в тюремный дом для сумасшедших.
Гришу настолько хорошо знали в Ленинграде, что слухи о популярном юродивом дошли до Смольного. Власти, видимо, решили покончить наконец с этим опасным противником их безбожной политики: 29 марта 1932 года юродивого забрали.
О его дальнейшей судьбе известно немного. Уже в 1990-е было обнаружено следственное дело гражданина Деянова Григория Калиновича, на котором, очевидно, раздраженный до крайности следователь нервно начертал единственное слово: «Молчит». Видимо, юродивый вконец донял следствие своей безучастностью к происходящему. Для него, богоизбранного подвижника, это их следствие было мышиной возней, суетной мелочью, недостойной хотя бы самого незначительного внимания.