Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 43)

У купца Нектарий прожил девять лет. Благодаря своему трудолюбию он из мальчиков выслужился в младшие приказчики. Все свободное время он уделял самообразованию – читал книги, преимущественно духовные, любил слушать проповеди. Само собою, постоянно посещал храм.

Своими замечательными душевными свойствами – умом, застенчивостью, искренностью – он расположил к себе решительно всех, с кем ему пришлось работать. Когда ему исполнилось двадцать лет, один старший приказчик решил выдать за него свою дочь. Нектарий был нисколько не против – он знал эту девушку, и она ему очень нравилась.

И, наверное, Нектария ждала бы вполне счастливая мирская жизнь: разумеется, у него была бы большая, крепкая, дружная семья, вне всякого сомнения, он продвинулся бы по службе, а то и завел собственное дело, во всяком случае стал бы человеком преуспевающим. Но судьба распорядилась иначе.

В те времена в Ельце жила столетняя старица Феоктиста – схимонахиня, духовная дочь святителя Тихона Задонского. И у ельчан был замечательный обычай – по всякому поводу приходить к старице за советом. Пришел к ней и Нектарий. Но м. Феоктиста, увидев его и выслушав, сказала: «Юноша, ступай-ка ты в Оптину к Илариону, он тебе скажет, что делать». Нектарий очень удивился, но ему даже в голову не пришло ослушаться старицы. Он вернулся в лавку, рассказал обо всем хозяину, и тот охотно отпустил его в монастырь.

Пришел Нектарий в монастырь. Разыскал о. Илариона. А тот ему и говорит: «Сам я ничего тебе сказать не могу, а ступай-ка ты к батюшке Амвросию, что он скажет, то и делай» – прямо-таки почти дословно повторил напутствие елецкой матушки Феоктисты, будто сговорились преподобные.

Со старцем Амвросием встретиться было не так уж просто: к нему ежедневно приходило множество людей, иные неделями ждали своей очереди. Но Нектария он принял безотлагательно. О чем они разговаривали, о. Нектарий никогда никому не рассказывал до конца дней своих. Но после этой беседы он в Елец уже не вернулся – навсегда остался в Оптиной. Сохранилась запись, сделанная каким-то монахом трудолюбивым, в монастырской книге: «1873 года, апреля 27-го поступил в Скит послушник Николай Васильев Тихонов двадцати годов от роду из мещан города Ельца Орловской губернии».

Целых четырнадцать лет Нектарий оставался послушником в монастыре. И только в 1887 году, 14 марта, он был пострижен в мантию. Именно с этого дня он и стал именоваться Нектарием. Через много лет старец вспоминал о своем пострижении: «Целый год после этого я словно крылышки за плечами чувствовал».

Если до пострижения о. Нектарий исполнял послушания где-угодно – и в самом скиту, и за его пределами, – то сделавшись монахом, он почти полностью затворился в своей келье. Отец Нектарий так говорил: «Для монаха только два выхода из келлии – в храм и в могилу». По благословению старцев он стал много читать: и не только духовные книги, но и литературу светскую – Данте, Шекспира, Пушкина, Гоголя, Достоевского и прочих. Одновременно о. Нектарий занимался точными и естественными науками, изучал языки. Все это, по мнению оптинских старцев, было ему необходимо, чтобы вести беседы с образованными посетителями монастыря, помогать интеллигенции приводить ко спасению мятущуюся душу.

И вот этот человек, окончивший лишь церковно-приходскую школу, стал на равных общаться с писателями, философами, учеными, причем говорил с ними при необходимости и по-французски.

Однажды перед дверью кельи старца две его духовные дочери размышляли о том, полезно ли воцерковленному человеку стремиться повышать свой образовательный уровень. «Не знаю, – говорила одна из них, – может быть, образование вообще не нужно и от этого только вред. Как его совместить с православием?» Тут отворилась дверь, и вышел о. Нектарий. И вот как он возразил неразумной сомневающейся: «Ко мне однажды пришел человек, который никак не мог поверить, что был потоп. Тогда я рассказал ему, что на самых высоких горах в песках находятся раковины и другие остатки морского дна и как геология свидетельствует о потопе. И он уразумел. Видишь, как нужна иногда ученость».

Равным образом о. Нектарий относился и к искусству. «Заниматься искусством можно, как всяким делом, – наставлял он, – как столярничать или коров пасти, но все это надо делать как бы пред взором Божиим. Вот есть большое искусство и малое. Малое бывает так: есть звуки и светы. Художник – это человек, могущий воспринимать эти, другим не видимые и не слышимые звуки и светы. Он берет их и кладет на холст, бумагу. Получаются краски, ноты, слова. Звуки и светы как бы убиваются. От света остается цвет. Книга, картина – это гробница света и звука. Приходит читатель или зритель, и если он сумеет творчески взглянуть, прочесть, то происходит воскрешение смысла. И тогда круг искусства завершается, перед душой зрителя и читателя вспыхивает свет, его слуху делается доступен звук. Поэтому художнику или поэту нечем особенно гордиться. Он делает только свою часть работы. Напрасно он мнит себя творцом своих произведений – один есть Творец, а люди только и делают, что убивают слова и образы Творца, а затем от него же полученной силой духа оживляют их. Но есть и большое искусство – слово убивающее и воскрешающее, псалмы Давида, например, но пути к этому искусству лежат через личный подвиг человека – это путь жертвы, и один из многих тысяч доходит до цели».

Более двадцати лет о. Нектарий провел в затворе. Кто-то назовет это сроком. Преподобные называют это подвигом.

Исполнив один труднейший подвиг, о. Нектарий взялся за другой: монастырские старцы благословили его юродствовать. В Оптиной пустыни юродство по благословению было не таким уж редким явлением. Оптинские старцы часто прикрывали свое духовное величие поведением, близким к юродству, – шутками, разными чудачествами, вроде бы неподобающими монахам резкостями, неприличествующей простотой в обращении со знатными, подчас высокомерными посетителями и т. д.

И вот мудрый, остроумный, начитанный, со знанием французского монах будто в один миг обезумел: он стал носить яркие, как у цыганок, платки, поверх подрясника надевал цветные кофты или желтую пелерину на красной подкладке, на одной ноге у него был валенок, на другой – голубая туфля. В таком виде о. Нектарий мог явиться в трапезную. И вот там – в трапезной – начиналось самое интересное. Юродивый принимался за трапезу. Но как он это делал! Надо видеть! Старец сваливал, сливал в одну тарелку все, что ему полагалось – щи, картошку, квас, хлеб, – и тогда принимался за еду.

Прежде дававший всем приходившим к нему за советом ответы прямые и однозначные, теперь о. Нектарий стал отвечать посетителям иносказательно, чаще притчами, и далеко не всякий мог его понять. Причем понять не могли его порою даже лица духовного звания, о мирянах и говорить нечего.

Часто вместо ответа на какой-нибудь вопрос старец расставлял перед посетителями куклы и разыгрывал тут же маленькое представление. Реплики кукол, озвученных о. Нектарием, и были ответами на вопросы людей.

Однажды в Оптину приехал владыка калужский Феофан. Он много слышал о чудачествах о. Нектария, но не верил в его святость. Заглянул владыка, между прочим, и в келью к старцу. Тот, не обращая внимания на высокого гостя, демонстративно играл в куклы: кого-то наказывал, кого-то бил, а кого-то в тюрьму сажал. Феофан подивился причудам монаха и, еще более уверившись в своем нелестном мнении о нем, вышел из кельи. Но когда впоследствии владыка был арестован, подвергся истязаниям и оказался в лагере, он вспомнил о. Нектария и его кукольное представление – это же его судьбу открыл ему тогда старец! Феофан так сокрушался потом: «Грешен я перед Богом и перед старцем. Все, что он показывал мне тогда, было про меня, а я решил, что он ненормальный».

Кроме кукол у старца было полно всяких игрушек: птичка-свисток, волчок, детские книжки с картинками. И вот когда к нему приходили посетители, о. Нектарий давал кому дуть в свисток, кому крутить волчок, кому читать детские книжки. Он набрал на улице разного хлама: камушков, стеклышек, комочков глины, каких-то бумажек – аккуратно разложил все это на полках в шкафчике и показывал всем посетителям: «Посмотрите, это музей». После революции в Оптиной был устроен музей. Не судьбу ли родного монастыря предсказывал старец, собирая коллекцию безделушек? А за полгода до революции о. Нектарий стал ходить с красным бантом на груди. Вскоре так стали поступать очень многие. И тогда окружению старца стало понятно, о чем он предупреждал.

Накануне революции о. Нектарий сделал много пророчеств о грядущей катастрофе. Вот, например, записанный еще в 1910 году Сергеем Нилусом сон старца. «Вижу я огромное поле, – рассказывает о. Нектарий, – и на поле этом происходит страшная битва между бесчисленными полчищами богоотступников и небольшой ратью христиан. Все богоотступники превосходно вооружены и ведут борьбу по всем правилам военной науки.

Христиане же безоружны. Я, по крайней мере, никакого оружия при них не вижу. И уже предвидится, к ужасу моему, исход этой неравной борьбы: наступает момент конечного торжества богоотступнических полчищ, так как христиан почти уже не осталось. По-праздничному разодетые толпы богоотступников с женами и детьми ликуют и уже празднуют свою победу… Вдруг ничтожная по численности группа христиан, между которыми я вижу и женщин, и детей, производит внезапное нападение на Божиих противников, и в один миг все огромное поле битвы покрывается трупами безбожной рати, и все неисчислимое скопище ее оказывается перебитым, и притом, к крайнему моему удивлению, без помощи какого бы то ни было оружия. Я спросил близ стоящего от меня христианского воина: „Как могли вы одолеть это несметное полчище?“ – „Бог помог!“ – таков был ответ. „Да чем же? – спрашиваю. – Ведь у вас и оружия-то не было“. – „А чем попало“, – ответил мне воин. На этом окончилось мое сновидение».