Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 36)
Несколько раз и сама м. Наталия собиралась переехать на Меляву, где все ее с нетерпением ждали. Да все откладывала. Однажды ей уж и лошадей подали к келье, но блаженная так и не решилась оставить Дивеевскую обитель, в которой жили многие ее духовные чада. К тому же ее не благословляло монастырское начальство переменять обитель.
Однажды м. Наталья вдруг как-то вся обеспокоилась, взволновалась и говорит своей послушнице: «Собирайся, поедем завтра на Меляву!» – «Ах, матушка, – отвечала послушница с недоверием, – сколько раз ты уже собираешься, а потом все раздумываешь!» – «Нет, пора, пора уже: завтра поедем!» – как-то загадочно-таинственно завершила разговор старица.
После этого она велела другой послушнице читать акафист Воскресению Христову. Прослушав акафист, старица, по обыкновению, осенила сестер крестным знамением, и они пошли спать. Сама же блаженная, как всегда, задремала сидя.
В келье наступила тишина. Все уснули. И вот старшей послушнице даже во сне сделалось как-то тревожно, что-то дрогнуло ее сердце. Она пробудилась и скорее к старице: как та? Но любезной матушки с ними уже не было – она только что отошла ко Господу…
Похоронили блаженную здесь же в Дивееве, за алтарем Троицкой церкви, рядом с юродивой Пелагеей Ивановной.
Истинная раба Божия
Параскева Дивеевская (Паша Саровская)
В начале ХХ века в городок Саров Нижегородской губернии приехал сам государь император Николай Александрович со всей своей фамилией и в сопровождении бесчисленной свиты. Недавно по его высочайшему соизволению и вопреки мнению Святейшего синода был прославлен в лике святых знаменитый исповедник веры и подвижник, чудотворец Серафим Саровский. Государь очень почитал св. Серафима. Господь все никак не давал им с супругой наследника. И Николай Александрович очень верил, что св. Серафим будет предстателем за него перед Господом.
Вблизи Сарова находится женский Дивеевский монастырь. Государь знал, что там живет столетняя старица Прасковья Ивановна – известная по всей России юродивая Паша Саровская, – редкостная провидица, знавшая еще самого преподобного Серафима. Поэтому, посетив Саров, поклонившись святым мощам Серафима и помолившись о даровании наследника, Николай Александрович поехал в Дивеево.
Вместе с супругой Александрой Федоровной государь пришел в келью к блаженной. Обычно Паша говорила загадками, пророчества ее имели настолько иносказательную форму, что их приходилось сведущим толковать, будто переводить с иностранного. Так вышло и в этот раз. Когда государю объяснили, что матушка говорит о скорых невиданных бедах, ожидающих его лично и всю державу – величайшую в истории войну, кровавую революцию, падение престола и истребление династии, – Николай Александрович онемел, а Александра Федоровна едва не лишилась чувств. Государыня заявила, что такое невозможно, что она этому не может поверить. Тогда Паша, как будто давая гарантию исполнения всего обещанного ею, еще предсказала скорое рождение наследника у августейшей четы.
Спустя короткое время у Николая Александровича и Александры Федоровны действительно родился сын – Алексей Николаевич, наследник русского престола. Исполнение остальных пророчеств Паши Саровской было не за горами…
Блаженная Прасковья (Параскева) Ивановна – в миру Ирина – родилась с семье крепостных крестьян села Никольского, Спасского уезда, Тамбовской губернии. Точной даты, хотя бы года ее рождения неизвестно. Считается, где-то конец XVIII века.
Владетельные ее господа – помещики Булыгины – решили, что девице пора замуж, когда Паше исполнилось только семнадцать. И выдали молодую за другого своего крепостного – Федора.
Ранний брак будущей знаменитой юродивой напоминает о столь же раннем замужестве Пелагеи Дивеевской. Но впоследствии мы увидим, что это практически единичное совпадение лишь подчеркивает, насколько же непохожими были их судьбы и самые их характеры.
Хотя Паша и вышла замуж не по своей воле – ни о какой там любви вообще нет речи! – на удивление брак ее получился довольно счастливым. Она оказалась примерной женой и хозяйкой. И в семье мужа невестку полюбили так, как не всякую дочь любят.
Шли годы. Паша с мужем жили душа в душу. Единственное, что омрачало их семейное счастье, никак не благословлял их Господь детьми. Но они, как и полагается православным людям, относились к посланному им свыше испытанию со смирением – молились, верили, надеялись. И кто знает, как бы сложилась в дальнейшем судьба Паши – может быть, она наконец стала бы матерью и, воспитав детей в страхе Божьем, была бы до последних дней своих окружена их любовью и заботами, а может быть, так и закончила бы свой век бездетной безвестной крестьянкой, ненадолго пережила мужа, и могилка ее затерялась бы через несколько лет на сельском погосте, – но случилось непредвиденное: нужда заставила помещиков Булыгиных продать своего крепостного Федора. С женой, разумеется. Со времени, когда Паша вышла замуж, минуло пятнадцать лет.
Новые господа – немцы Шмидты – оказались людьми вполне добропорядочными. Во всяком случае они, видимо, понимали, что им выйдет куда больше пользы, если они будут относиться к крестьянам со строгой отеческой заботливостью, нежели помыкать ими по примеру иных помещиков-самодуров.
Федор с Пашей прижились и на новом месте. Но через пять лет Федор неожиданно заболел чахоткой и вскоре умер. В старину говорили, что чахотка – господская болезнь. Крестьяне ей обычно не болели. Это надо понимать, что-де чахотка появлялась от каких-то переживаний, от расстройства чувств, на что простой люд якобы не был способен. Если это действительно так, то справедливо предположить, что Федор зачах от тоски: мало того что потомства Господь не дал, так еще жизнь проходит где-то на чужбине, вдали от родных могил.
Итак, Прасковья овдовела. Заботливые Шмидты неоднократно предлагали ей вторично выходить замуж. Но Паша всякий раз решительно отказывалась: «Хоть убейте меня, а замуж больше не пойду!» Хозяева увидели, как непреклонна их крепостная, да и отступились – не докучали больше Прасковье замужеством.
Но они призрели несчастную вдову – не стали притеснять тягловой работой, а поручили ей наблюдать за усадьбой. Поступить к господам в домоправители не всякому мужику выпадало, будь он хоть какой справный, да грамоте умеющий. А тут какая-то вдовая, да к тому же чужачка, удостоилась такой высокой должности! Понятно, среди дворни тут же нашлись недоброжелатели, задумавшие как-нибудь извести ненавистную выскочку.
И вот однажды в доме пропали два отреза холста. Рачительные немцы переполошились: куда пропали два отреза?! кто покусился на господское добро?! Они бегом послали за становым приставом: бунт в поместье, приезжайте поскорее, восстановите порядок!
Пока становой собирал в поход на имение отряд, кто-то из дворни доложил господам, что их обобрала именно Ирина вдовая – так тогда еще звалась Прасковья, – причем отыскались свидетели, подтвердившие этот бессовестный наговор. И когда прибыл становой, Паша была выдана ему головой на расправу. Усердный законослужитель так расстарался, что после его дознавания у Паши оказалась пробита голова и порвано ухо. Но в чем она могла признаться? Чиста была ее совесть, ни полушки чужой она никогда не присвоила – так Паша и отвечала истязателям.
Шмидты, смущенные ее стойкостью, засомневались: может, и правда не она?.. Выпроводив из имения пристава с его костоломами, неуемные правдоискатели немцы обратились к местной гадалке и вещунье: а что она скажет? Как уж там старуха ворожила, неизвестно, но она поведала господам, что их обворовала действительно некая Ирина, но, по ее же описанию, вовсе не та, которую обвиняли и истязали. И еще гадалка подсказала, где искать пропажу – в реке. Полезли по господскому велению мужики в реку – так и есть! – лежат холстики на дне, камушками придавлены.
Усовестились тогда Шмидты, что так жестоко обошлись с верной блюстительницей их благополучия. Они готовы были вознаградить Пашу, еще более приблизив ее к себе, но… Паша вдруг исчезла.
Как обычно в таких случаях, помещик подал полицмейстеру сыскную о беглом крепостном. Пашу принялись искать. И через полтора года она была схвачена в Киеве.
Она не случайно оказалась в колыбели русского православия. Раньше существовал такой обычай: решившись удалиться монашествовать, новоначальный прежде всего шел в Киев и, только приложившись там в пещерах к мощам великих преподобных, будто бы испросив их благословения, и посетив другие святыни – лавру, развалины Десятинной церкви, – он отправлялся в какой-то монастырь или в уединенный затвор.
Так же, верно, поступила и Паша. Вне всякого сомнения, выпавшие ей бедствия привели ее к мысли оставить мир. Но не будем забывать: она не была вольной и, помимо своих господ, не могла распоряжаться, идти ли ей в монастырь или оставаться при них в услужении.
У Шмидтов же были свои виды на нее. Пашу привезли в имение, как опасную беглянку – под конвоем. Но нужно отдать должное господам, они обошлись с ней в высшей степени гуманно. Чувствуя, видимо, себя виноватыми перед ней в случае с этими злосчастными отрезами, богобоязненные лютеране не стали вовсе взыскивать со своей крепостной. Единственное, они удалили ее от себя, отправив теперь работать на земле.