Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 33)

Блаженная спала на полу, где придется. Однажды она прилегла у самой печки, в которой в это время трещали поленья. Вдруг из печки вылетел уголек и попал Пелагее прямо на висок. Но она даже не пошевелилась, чтобы его сбросить: так и лежала спокойно, пока уголек тлел у нее на лице!

«Что и говорить? – рассказывает дальше монахиня Анна. – Воевать по-своему, по-блаженному, воевала, а уж терпелива и смиренна была, удивляться лишь надо. Бывало, таракашку зря ни сама не тронет, ни другим не даст. Не только кого обидеть – на ногу наступят, бывало, ей, раздавят вовсе, да еще стоят на ней, а она не пикнет, лишь поморщится только. Волосы даже раз загорелись от неосторожности на ней, и тут молчит. И как хочешь, бывало, ее унижай, поноси, ругай ее в лицо, она еще рада, улыбается. „Я ведь, – говорит, – вовсе без ума – дура“. А кто должную лишь часть воздает ей за ее прозорливость, да назовет ее, бывало, святой или праведницей, пуще всего растревожится. Не терпела почета, а, напротив, поношение любила больше всего.

Никогда ничего ни у кого Пелагея Ивановна не искала, не просила и не брала. А то, что дадут, то и ест, что наденут, то и носит, а ничего не дадут, даже и не просит. Все она и пила, и ела, и носила, что подавали ей ее почитатели ради Христовой милостыни. Из платья, кто что принесет, сама не брала, бывало, мне подадут: сарафан ли, рубашку ли, платок ли. Мы, бывало, на нее и наденем, да и то не всегда дается надеть-то, а как ей Бог велит. Гостинцев каких принесут: конфет, пряников или просфору, она не от всякого возьмет. А что уж возьмет, то в свою житницу – так мы прозвали ее пазуху – положит. И была у ней эта житница словно большущий какой мешок, за шею привязанный; так, бывало, будто с целым мешком и ходит везде. И Боже упаси, как тревожится: не коснись никто этой житницы!

В последние-то годы ей приносили все из матушкиных комнат; очень любила она эту матушкину пищу и называла ее своею да Божиею. „Царица Небесная, – говорила, – мне это прислала“. А то: „Ну-ка, подай-ка мне, – там есть моя-то пища“. Бывало, не ест другой-то: своей дожидается. И страшно растревожится, если что из принесенной этой пищи кто тронет.

Деньги ни от кого никогда не брала. Так раз одна бедная барыня была у ней, Пелагея Ивановна страх как хорошо приняла ее. Полагая, как всегда мирские-то люди думают, что надобно что-нибудь дать блаженной, она подала ей рубль медными деньгами. „Оставь, – заговорила Пелагея Ивановна, – у тебя у самой это последнее“. Как бы вы думали? Ведь и вышла правда: последний ведь рубль был в кармане у барышни-то, хоть и хорошо была одета она».

Слава о юродивой Пелагее, подвизавшейся в Дивееве, вышла далеко за пределы Нижегородской епархии. В обитель к прозорливой блаженной потянулся народ из соседних губерний, из самих столиц поехали люди – кто с нуждой, кто за советом, кто в надежде на пророчество, а кто и просто из любопытства. Она со всеми встречалась, никому не отказывала. Но иногда, увидев человека неоткрытого, неискреннего, лукавого, она отгоняла его прочь от себя, толкала и била, а то еще и камнем в него запускала. И кричала таким: «Галки, галки, прочь отсюда!»

Упомянутый прежде художник М. П. Петров был одним из таких посетителей блаженной Пелагеи. Посетив матушку раз, он потом уже не мог не бывать у нее. Он рассказывает о своем первом посещении юродивой: «После бурной моей жизни, побывав на Афоне и в Иерусалиме, я не знал, на что решиться: идти ли в монастырь или жениться? На возвратном пути из этого благочестивого путешествия заехал я в Саров и в Дивеево, это было в 1874 году. На второй день по приезде в Дивеево меня свели в келлию к юродивой Пелагее Ивановне, о которой много давно я слыхал; когда взошел в ее келлию, меня так поразила ее обстановка, что я сразу не мог понять, что это такое: на полу на войлоке сидела старая, скорченная и грязная женщина, с огромными ногтями на руках и босых ногах, которые произвели на меня потрясающее впечатление. Когда мне сказали, что это и есть Пелагея Ивановна, я нехотя поклонился ей и пожалел, что пошел к ней; она не удостоила меня ответа на поклон мой и с полу пересела на лавку, где и легла. Я подошел к ней и спросил: „Идти ли мне в монастырь или жениться?“ Она ничего на вопрос мой не ответила и только зорко на меня смотрела своими быстрыми блестящими глазами. Я повторил раза три тот же вопрос и, не получая от нее ответа, ушел от нее раздосадованный и разочарованный, решившись к ней уже более не ходить. Прожив целый месяц в Дивеево в монастырской гостинице и занимаясь живописью в соборном храме, я часто слышал упреки от монахинь и от начальницы гостиницы в том, что я не верю благодатным дарам Пелагеи Ивановны, и по настойчивой просьбе начальницы гостиницы решился еще раз зайти в ее келлию и с большой неохотой пошел, лишь бы только более мне ею не надоедали. Когда взошел я в келлию Пелагеи Ивановны, я нашел ее по-прежнему сидящей на полу на войлоке; но она немедленно по приходе моем встала и выпрямилась предо мною во весь рост. Это была женщина красиво сложенная, с необыкновенно живыми, блестящими глазами. Постояв предо мною, она начала бегать по комнате и хохотать, затем подбежала ко мне, ударила по плечу и сказала: „Ну что?“ У меня давно болела эта рука от паралича, но после этого ударения Пелагеи Ивановны боль в ней мгновенно и совершенно прошла. На меня напал какой-то панический страх, и я ничего ей не мог сказать, молчал и весь трясся от испуга. Потом она начала рассказывать мне всю мою прошедшую жизнь с такими поразительными подробностями, о которых никто не знал, кроме меня, и даже рассказала содержание письма, которое я в этот день послал в Петербург. Это меня так поразило, что у меня волосы стали дыбом на голове, и я невольно упал пред ней на колени и поцеловал ее руку. И с этого разу стал я усердным ее посетителем и почитателем, неотступно надоедал ей своими просьбами и вопросами и удостоился такого ее расположения, что она не только на личные мои вопросы, но и на письма мои всегда охотно и прозорливо отвечала или краткими записочками, или через добрых знакомых. Я часто к ней ездил и проживал подолгу в Дивееве собственно для того, чтобы видеть и слышать дивную старицу. Она меня вытащила со дна ада».

Многих вытащила со дна ада матушка Пелагея, много спасла душ, по предсказанию Серафима Саровского. Но настал срок собственной ее душе предстать пред Господом.

Это случилось в 1884 году. Как-то вечером с блаженной, по выражению жития, сделалась дурнота. И с этих пор, насколько опять же можно судить по житию, безумие ее, в смысле юродство, прошло, закончилось. Эти несколько последних своих дней она дожила обычным разумным человеком.

Матушка Пелагея попросила прощения у всех сестер: какая ни была бессильная, а все старалась поклониться им до земли, схватить их за руку и поцеловать. Когда силы совсем оставили ее, она окончательно слегла. От лекарств решительно отказывалась. Попросила только приобщиться Святых Тайн.

Но когда пришел священник со Святыми Дарами и хотел причастить ее, блаженная вдруг спросила: «А не грех будет во второй раз в день?» Батюшка не понял, о чем это она. Тогда сестра Анна рассказала, как она проснулась нынче ночью и увидела, что в келье горит необыкновенно яркий, какого никогда не было, свет. Прямо чисто пожар вспыхнул. И она увидела: у своей кровати стоит Пелагея со скрещенными на груди руками и принимает Святые Тайны от ангела Господня. Вот почему она спросила у батюшки, не грешно ли ей будет причащаться второй раз в один день. Священник заверил ее, что не грешно.

Умерла Пелагея Ивановна в ночь на 30 января. Когда сестры с рыданиями омывали и одевали новопреставленную, в келье распространился восхитительный аромат, будто кто-то духи разлил. Понятно, никаких духов в монастыре ни у кого и быть не могло. Похоронили блаженную за алтарем монастырской Троицкой церкви.

При погребении юродивой Пелагеи произошло несколько чудесных исцелений.

У дивеевской старицы Матроны давно и так сильно болело колено, что она практически перестала ходить. Но прийти проститься с блаженной все-таки нашла силы, кое-как доковыляла. Она приложилась к руке покойной и вдруг почувствовала, что боль в колене исчезла. Ее нога, давно уже переставшая сгибаться, теперь легко и без боли сгибалась в колене. Хоть вприсядку иди. Матушка Матрона немедленно всем бывшим при гробе блаженной заявила о своем исцелении.

У сестры Ксении, напротив, тяжко болела рука – так иной раз ее ломило, что монахиня не в силах была удержаться от криков. Ее смотрел доктор, но ничем не смог помочь. Особенно худо монахине приходилось в сырую и холодную погоду – впору матушку репку петь! Ничего решительно делать этой рукой она не могла и от этого тем более страдала, потому что, по сути, была иждивенкой у сестер. Ксению попросили хоть как-нибудь, одной рукой, помочь опрятать покойную. Когда монахини омывали и обряжали блаженную, Ксения как-то забыла о своей больной руке. Хватилась она, когда покойную пришлось приподнять над одром: Ксения вдруг увидела, что она держит матушку Пелагею двумя руками, причем больная рука служит ей так же исправно, как и здоровая. Так с тех пор Ксения и забыла о ломоте в руке, – совершенно исцелилась раба Божия!