Незадолго перед своей кончиной Анна попросила, чтобы ее похоронили в могиле родителей на Смоленском кладбище. Это были одни из самых многолюдных похорон в Петербурге. В жизнеописании Анны Ивановны говорится, что на кладбище ее провожали десятки тысяч людей. Возглавлял процессию преосвященный Нафанаил – тот самый, которому Анна предсказала архиерейство.
Обратим внимание: до нас дошла не только дата кончины юродивой, но и подробности ее похорон. Ничего подобного нет в случае с Ксенией Петербургской – ее смерть петербуржцы как-то проглядели.
Но – на удивление! – у Ксении есть могила и надгробие на Смоленском кладбище, а у Анны Ивановны ни того ни другого нет: революция не пощадила место упокоения блаженной.
А прежде ее могила была очень почитаемой. К ней приходили многочисленные паломники, молились, поминали, набирали, как обычно, землицы в кулек. В конце XIX века там вкопали новый дубовый крест с неугасимою лампадой, а над самим холмиком установили своего рода часовню – металлическую решетку под сенью. Но когда разразилась неистовая большевистская борьба с почитаемыми русскими святынями, в том числе и с захоронениями, имеющими у православных верующих сакральное значение, часовня, крест, да и сама могила юродивой Анны были уничтожены.
Как легко и просто было жить в Москве при нем
Блаженный Иван Яковлевич
В романе Ф. М. Достоевского «Бесы» в главе «Пред праздником» герои приезжают в дом к какому-то купцу посмотреть, как на редкостную диковину, на юродивого Семена Яковлевича. По словам жены писателя – Анны Григорьевны – в этом фрагменте «Федор Михайлович описывает посещение им известного московского юродивого Ивана Яковлевича Корейши». Мы еще успеем познакомиться с биографией этого Корейши, но прежде предоставим слово классику: Достоевский изумительно красочно изображает один день своего Семена Яковлевича, блаженного и пророчествующего. Этот колоритный эпизод может больше рассказать о повседневной жизни юродивого, нежели иное подробное жизнеописание.
Итак, Достоевский пишет: «Прибыли к Семену Яковлевичу ровно в час пополудни… Тотчас же узнали, что Семен Яковлевич изволит обедать, но принимает. Вся наша толпа вошла разом… Это был довольно большой, одутловатый, желтый лицом человек лет пятидесяти пяти, белокурый и лысый, с жидкими волосами, бривший бороду, с раздутою правою щекой и как бы несколько перекосившимся ртом, с большой бородавкой близ левой ноздри, с узенькими глазками и с спокойным, солидным, заспанным выражением лица. Одет был по-немецки, в черный сюртук, но без жилета и без галстука. Из-под сюртука выглядывала довольно толстая, но белая рубашка; ноги, кажется больные, держал в туфлях. Я слышал, что когда-то он был чиновником и имеет чин. Он только что откушал уху из легкой рыбки и принялся за второе свое кушанье – картофель в мундире, с солью. Другого ничего и никогда не вкушал; пил только много чаю, которого был любителем… В комнате было людно – человек до дюжины одних посетителей… Все ждали своего счастья, не осмеливаясь заговорить сами. Человека четыре стояли на коленях, но всех более обращал на себя внимание помещик, человек толстый, лет сорока пяти, стоявший на коленях… ближе всех на виду… и с благоговением ожидавший благосклонного взгляда или слова Семена Яковлевича. Стоял он уже около часу, а тот все не замечал.
Наши дамы стеснились у самой решетки, весело и смешливо шушукая. Веселые и жадно-любопытные взгляды устремились на Семена Яковлевича, равно как лорнеты, пенсне и даже бинокли; Лямшин, по крайней мере, рассматривал в бинокль… Семен Яковлевич спокойно и лениво окинул всех своими маленькими глазками.
– Миловзоры! Миловзоры! – изволил он выговорить сиплым баском и с легким восклицанием.
Все наши засмеялись: что значит миловзоры? Но Семен Яковлевич погрузился в молчание и доедал свой картофель. Наконец утерся салфеткой, и ему подали чаю.
Кушал он чай обыкновенно не один, а наливал и посетителям, но далеко не всякому, обыкновенно указывая сам, кого из них осчастливить. Распоряжения эти всегда поражали своею неожиданностью. Минуя богачей и сановников, приказывал иногда подать мужичку или какой-нибудь ветхой старушонке; другой раз, минуя нищую братию, подавал какому-нибудь одному жирному купцу-богачу. Наливалось тоже разно, одним внакладку, другим вприкуску, а третьим и вовсе без сахара. На этот раз осчастливлены были захожий монашек стаканом внакладку и старичок-богомолец, которому дали совсем без сахара. <…>
– Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с вами познакомиться, – пропела, с улыбкой и прищуриваясь, пышная дама.
Семен Яковлевич даже не взглянул на нее. Помещик, стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили большие мехи.
– Внакладку! – указал вдруг Семен Яковлевич на купца-стотысячника; тот выдвинулся вперед и стал рядом с помещиком. – Еще ему сахару! – приказал Семен Яковлевич, когда уже налили стакан; положили еще порцию. – Еще, еще ему! – Положили еще в третий раз и, наконец, в четвертый.
Купец беспрекословно стал пить свой сироп.
– Господи! – зашептал и закрестился народ.
Помещик опять звучно и глубоко вздохнул.
– Батюшка! Семен Яковлевич! – раздался вдруг горестный, но резкий до того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттерли к стене. – Целый час, родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня, сироту.
– Спроси, – указал Семен Яковлевич слуге-причетнику.
Тот подошел к решетке.
– Исполнили ли то, что приказал в прошлый раз Семен Яковлевич? – спросил он вдову тихим и размеренным голосом.
– Какое, батюшка Семен Яковлевич, исполнила, исполнишь с ними, – завопила вдова, – людоеды, просьбу на меня в окружной подают, в Сенат грозят; это на родную-то мать!..
– Дай ей!.. – указал Семен Яковлевич на голову сахару.
Мальчишка подскочил, схватил голову и потащил ко вдове.
– Ох, батюшка, велика твоя милость. И куда мне столько? – завопила было вдовица.
– Еще, еще! – награждал Семен Яковлевич.
Притащили еще голову. „Еще, еще“, – приказывал блаженный; принесли третью и, наконец, четвертую. Вдовицу обставили сахаром со всех сторон. Монах от монастыря вздохнул: все это бы сегодня же могло попасть в монастырь, по прежним примерам.
– Да куда мне столько? – приниженно охала вдовица. – Стошнит одну-то!.. Да уж не пророчество ли какое, батюшка?
– Так и есть, пророчество, – проговорил кто-то в толпе.
– Еще ей фунт, еще! – не унимался Семен Яковлевич.
На столе оставалась еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали фунт.
– Господи, господи! – вздыхал и крестился народ. – Видимое пророчество.
– Усладите вперед сердце ваше добротой и милостию и потом уже приходите жаловаться на родных детей, кость от костей своих, вот что, должно полагать, означает эмблема сия, – тихо, но самодовольно проговорил толстый, но обнесенный чаем монах от монастыря, в припадке раздраженного самолюбия взяв на себя толкование.
– Да что ты, батюшка, – озлилась вдруг вдовица, – да они меня на аркане в огонь тащили, когда у Верхишиных загорелось. Они мне мертву кошку в укладку заперли, то есть всякое-то бесчинство готовы…
– Гони, гони! – вдруг замахал руками Семен Яковлевич.
Причетник и мальчишка вырвались за решетку. Причетник взял вдову под руку, и она, присмирев, потащилась к дверям, озираясь на дареные сахарные головы, которые за нею поволок мальчишка.
– Одну отнять, отними! – приказал Семен Яковлевич оставшемуся при нем артельщику.
Тот бросился за уходившими, и все трое слуг воротились через несколько времени, неся обратно раз подаренную и теперь отнятую у вдовицы голову сахару; она унесла, однако же, три.
– Семен Яковлевич, – раздался чей-то голос сзади у самых дверей, – видел я во сне птицу, галку, вылетела из воды и полетела в огонь. Что сей сон значит?
– К морозу, – произнес Семен Яковлевич.
– Семен Яковлевич, что же вы мне-то ничего не ответили, я так давно вами интересуюсь, – начала было опять наша дама.
– Спроси! – указал вдруг, не слушая ее, Семен Яковлевич на помещика, стоявшего на коленях.
Монах от монастыря, которому указано было спросить, степенно подошел к помещику:
– Чем согрешили? И не велено ль было чего исполнить?
– Не драться, рукам воли не давать, – сипло отвечал помещик.
– Исполнили? – спросил монах.
– Не могу выполнить, собственная сила одолевает.
– Гони, гони! Метлой его, метлой! – замахал руками Семен Яковлевич.
Помещик, не дожидаясь исполнения кары, вскочил и бросился вон из комнаты.
– На месте златницу оставили, – провозгласил монах, подымая с полу полуимпериал.
– Вот кому! – ткнул пальцем на стотысячника купца Семен Яковлевич.
Стотысячник не посмел отказаться и взял.
– Злато к злату, – не утерпел монах от монастыря.
– А этому внакладку, – указал вдруг Семен Яковлевич на Маврикия Николаевича.
Слуга налил чаю и поднес было ошибкой франту в пенсне.
– Длинному, длинному, – поправил Семен Яковлевич.
Маврикий Николаевич взял стакан, отдал военный полупоклон и начал пить. Не знаю почему, все наши так и покатились со смеху. <…>
Дама из нашей коляски, вероятно желая перебить впечатление, в третий раз звонко и визгливо вопросила Семена Яковлевича, по-прежнему с жеманною улыбкой:
