Юрий Рябинин – Русь юродская. История русского юродства в лицах и сценах (страница 21)
Крайне нецензурное словцо – это, очевидно и попросту говоря, что-то из родной матерщины. Нам неоднократно приходилось слышать от разных лиц, в том числе и от духовенства, мнение, что употребление матерщины – верный признак лжеюродивого. Настоящий блаженный, каким бы безумным он ни был, никогда ничего подобного не произнесет, потому что-де на нем Дух Святой почивает и т. п. Но это чрезвычайно упрощенный подход. Прежде всего заметим, что были самые настоящие, неподдельные юродивые, причисленные впоследствии к лику святых, которые матерились на чем свет стоит! Мария Дивеевская, например, отнюдь слов не выбирала. Если бы действительно речевая манера служила неким критерием оценки подлинности
Иван Яковлевич Корейша фигура очень неоднозначная – об этом, кажется, можно судить хотя бы по фрагменту из Достоевского. Этот юродивый не только не был канонизирован за полтора века прошедших после его смерти, но и вообще отношение к нему людей Церкви довольно противоречивое: кто-то почитает Ивана Яковлевича как святого, а кто-то и просто верующим православным его посовестится признать.
Иван Яковлевич родился в Смоленске в семье священника. Его фамилия – Корейша, – по московским стандартам звучащая довольно экзотично, там, в Смоленске, произносилась еще более причудливо – Корейш. Видимо, Иван Яковлевич был белорусом. Как-то уже на склоне лет, давно находясь в московской Преображенской больнице для умалишенных, он сделал надпись на своем портрете и, между прочим, поставил там дату – «1850 рока». На белорусском и малороссийском диалектах «рок» – означает год. Значит, и прожив не одно десятилетие среди великороссов, Иван Яковлевич не вполне расстался с некоторыми белорусскими речевыми особенностями.
Обратим попутно внимание, что до революции Смоленская губерния вполне официально считалась Белоруссией. На диалектологической карте 1914 года почти вся Смоленщина, до Вязьмы включительно, закрашена тем же самым «белорусским» цветом, что и соседние западные губернии – Могилевская, Витебская, Минская. А в советское время Смоленская область стала почему-то закрашиваться уже «русским» («великорусским») цветом. Так куда же делись смоленские белорусы? Может быть, их депортировали? Ничуть не бывало! Они так и остались жить на своей земле. И сейчас там живут их потомки. Только называются они уже русскими.
Пример этих смоленских белорусов показывает, насколько же искусственным, волюнтаристским было ленинское размежевание России на республики и разделение единого русского народа на три «национальности».
Нужно заметить, что самое понятие «русские» до революции существенно отличалось от нынешнего. Существовало как бы два уровня принадлежности к русскому народу: кроме того, что русскими часто именовались все, кто исповедовал русскую веру, кто принадлежал к Греко-Российской церкви, но внутри этого широкого понимания были еще и собственно русские люди, то есть по крови русские – таковыми считались все восточные славяне. И вот уже в рамках этого узкого понятия самоидентифицировались многочисленные равноправные региональные этнокультурные общности – поморы, белорусы, русины, кержаки, донцы, украинцы, сибиряки и т. д.
Особо следует остановиться на украинцах. Нынешние приднепровские украинцы – это лишь одни из многих русских украинцев. Известно, украйнами славяне называли окраины своих земель. И не только русские так называли, но, например, и сербы – Српска Крайна. На Руси же в разное время существовало несколько украйн: украйна Псковская, украйна Студеного моря, Сибирская украйна. И жители каждой из этих местностей вполне могли бы в качестве самоназвания усвоить производное от того наименования своей малой родины, какое употреблялось в политическом и культурном центре государства, то есть называться украинцами. Но первыми усвоили и стали так называться именно жители Приднепровья. При этом вплоть до ХХ века приднепровские украинцы не забывали, что они русские люди, живущие к тому же в самой колыбели Руси. Не случайно гоголевский Тарас Бульба называет себя русским казаком, его национальное самосознание ни в коем случае не ограничивается Запорожской Сечью: он ощущает себя в ответе за всю свою полсветную родину – от Карпат до Великого океана.
Большевикам вольно было «национальностями» объявить только украинцев приднепровских, белорусов и всех великороссов – чрезвычайно неоднородных в этнокультурном отношении, – причем придать областям их расселения какую-то видимость национальных государств. Если бы они придумали учредить еще Поморскую ССР, Донскую ССР, Уральскую, Сибирскую, Гуцульскую и другие, то сейчас восточнославянских «национальностей» было бы не три, а сколько угодно больше.
Восточнославянский народ один и единый – русские люди. Пример со смоленскими русскими белорусами это вполне доказывает. Оказавшись после большевистского размежевания на одной административно-политической территории с великороссами – в т. н. РСФСР, – они без малейшего противления стали именоваться русскими, потому что и прежде были русскими, только не в нынешнем понимании, а в старом.
Но вернемся к Ивану Яковлевичу. Как часто поступают поповичи, он пошел по стопам отца: окончил смоленскую духовную семинарию, а затем и духовную академию. Однако священнического сана Иван Яковлевич принять не пожелал. И определился в духовное училище.
Но и педагогом он не стал. Любивший с самого детства проводить время в уединении за духовно-нравственными книгами, Иван Яковлевич тяготился учительской деятельностью. Он оставил училище и отправился в путешествие по русским святыням: побывал на Соловках, в Киеве. Придя в Нилову пустынь, он пожелал остаться там с братией. Целых три года Иван Яковлевич исполнял в монастыре все возложенные на него послушания. Но однажды он оставил обитель и возвратился в Смоленск. Там он снова стал учительствовать.
И вот в это-то время с Иваном Яковлевичем происходит неожиданное превращение, некий духовный перелом, приведший его на путь юродства. Причем утверждать, что он сошел с ума, нет никаких оснований. Во всяком случае какого-то события, очевидно, способного губительно повлиять на психику Ивана Яковлевича, его жизнеописание не приводит. Случившаяся с ним перемена объясняется единственно его осознанным стремлением к затворничеству и к постижению тайн Божьих, «почерпаемых им из книг Священного Писания».
Но просто так взять и уйти, оставив в недоумении своих учеников и их родителей, Иван Яковлевич не мог – это выглядело бы уж совсем необъяснимым чудачеством. И тогда он, изображая безумие, стал юродствовать. Он поселился на каких-то огородах в старой бане. Но покоя и одиночества Иван Яковлевич там не нашел. Скоро всему Смоленску стало известно, что их земляк Корейша, прославившийся своей ученостью и безукоризненными нравственными качествами, сделался юродивым. Наверное, в представлении смолян это было что-то вроде чудотворца. Потому что немедленно весь город бросился в баню к Ивану Яковлевичу со всякими нуждами – кому-то нужен совет, кому-то пророчество, кто-то чает исцеления.
Чтобы как-то умерить интерес земляков к собственной персоне, Иван Яковлевич повесил на бане объявление, гласящее, что всякий соискатель его высокой аудиенции должен являться перед ним не иначе как вползая в апартаменты на коленях. С одной стороны, понятно, что интерес к нему после этого не только не уменьшился, а, напротив, возрос. Но с другой стороны, очевидно, душевнобольной человек не способен на такой демарш.
И не важно – действительно ли Корейша хотел таким образом оградиться от наплыва посетителей или, на самом деле, у него имелись какие-то дальновидные планы собственной популяризации, в любом случае выбранный им прием выдает в нем человека отнюдь не умалишенного.
После этого число визитеров резко сократилось – немного находилось охотников вползать к Корейше, как к китайскому императору, на коленях. Наконец-то Иван Яковлевич мог в своем затворе спокойно читать книги и петь псалмы. Так он провел несколько лет.
Но в устоявшуюся, казалось бы, его жизнь вмешалась война. После жесточайшего трехдневного сражения, 7 августа 1812 года, русские оставили Смоленск, и в город вступила наполеоновская армия. Какова это была битва за Смоленск, красочно живописует в своих «Письмах русского офицера» Ф. Н. Глинка: «Я видел ужаснейшую картину, я был свидетелем гибели Смоленска. Неприятель устремился к Смоленску и встречен под стенами его горстью неустрашимых россиян… Русские не уступили ни на шаг места; дрались как львы… Наконец, утомленный противоборством наших, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью… Тучи бомб, гранат и чиненых ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви… и все, что может гореть, запылало!.. толпы жителей бежали из огня, полки русские шли в огонь; одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву».