Юрий Розин – Шеф Хаоса. Книга 1 (страница 5)

Я считал броски, чтобы не сбиться с темпа. Тридцать семь. Тридцать восемь. Очередной карандаш улетел в темноту и исчез. Я подождал — ни звука, ни вспышки. Пришлось подойти ближе, искать его в снегу.

Еще метров двести. Может, триста. Я сбился со счета шагов. Голова гудела, ноги подкашивались от усталости. А потом очередной брошенный вперед карандаш просто завис в воздухе.

Я остановился, глядя на него. Он висел ровно, не вращался, не дрожал. Просто застыл, будто время остановилось. Кончик смотрел в мою сторону, ластик — вперед.

Я ждал. Секунда, пять, десять. Ничего.

Осторожно выдохнул. Достал еще один карандаш, бросил рядом с первым. Тот тоже завис, коснувшись первого, и оба остались висеть неподвижно, чуть покачиваясь от колебаний воздуха.

Я подождал еще минуту. Тишина.

— Второй периметр закончился, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, из-под шлема. — Это граница третьего.

Вот где было по-настоящему смертельно опасно.

Глава 3

Я расстегнул рюкзак, запустил руки внутрь, нащупал одежду. Первыми пошли вторые штаны — толстые, на флисе, с широким поясом на резинке. Я стащил кроссовки, кое-как натянул флисовые штаны поверх первых, с трудом расправил складки, затянул пояс. Поверх них — третьи, Витькины джинсы, плотные, почти не гнущиеся в коленях. Когда я натягивал их, ткань больно впилась в пах, пришлось прыгать на месте, чтобы утрамбовать предыдущие слои, а потом с трудом подворачивать штанины.

Сверху натянул две толстовки — сначала тонкую, с длинным рукавом, потом плотную, на молнии, с капюшоном. Потом легкую куртку, синтепоновую, потом пуховую, которая уже была на мне. Рукава сбились, локти почти не сгибались.

Носки — вторые поверх первых, шерстяные поверх хлопковых. Перчатки — тонкие шерстяные, сверху плотные туристические, с неопреном и силиконовыми вставками на ладонях.

Шлем снял, он уже был бесполезен. Одну шапку натянул на голову, тонкую, вторую поверх, толстую вязаную, затем в ход пошёл капюшон от толстовки, потом капюшон от куртки.

Я обмотал шею шарфом в три слоя, закрыл подбородок, щеки, нос. Шерсть щекотала кожу, хотелось чихнуть.

Остались только глаза. Я повертел головой — видимость нормальная, но поворачиваться приходится всем корпусом. И даже не хочу знать, как я во всём этом выгляжу со стороны. Но без этого с третьей зоной мне не справиться.

Дышать стало трудно. Двигаться — почти невозможно. Руки не сгибались в локтях до конца, ноги в трех слоях штанов ходили, как деревянные.

Каждый шаг требовал усилия, будто я был в скафандре. Рюкзак, когда я снова закинул его на плечи, врезался лямками в многослойную защиту, но боли я почти не чувствовал — слои гасили давление.

Я подошел к границе, туда, где висели карандаши.

Остановился, всмотрелся вперед.

Деревья за границей стояли совсем неподвижно. В первых двух периметрах, несмотря на тишину, ветер иногда задувал, шевелил ветки, сдувал снег. Здесь — ни звука, ни движения.

Ветки застыли в причудливых изгибах, будто их нарисовали. Ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых, которые могли бы случайно залететь.

Я знал, что будет, если я войду и не успею пройти. В книге это описывали как «ледяную статую» — человек просто застывал, теряя тепло и энергию за считанные минуты, и оставался стоять, уже умерев и превратившись в мумию. Представлять это не хотелось.

Сколько у меня было времени? Точно я не знал. Может, пять минут. Может, три. Может, меньше.

Я вдохнул поглубже, насколько позволяли слои одежды, и посмотрел вперед, намечая путь. Между деревьями можно пробежать зигзагом, огибая стволы, но главное — не останавливаться. Если остановлюсь, это будет конец.

— Пошел, — сказал я вслух, и шагнул вперед, пересекая линию зависших карандашей.

Как только я переступил невидимую границу, мир изменился.

Холод впился в тело. Не снаружи, а изнутри. Будто кто-то открыл клапан в моем теле и начал выкачивать тепло насосом.

Я чувствовал, как энергия уходит из мышц, из крови, из костей. Каждый шаг отзывался не усталостью, а пустотой. Будто я не бежал, а меня высасывали.

Первые секунд десять двигался быстро, насколько позволяли слои одежды и рюкзак за спиной. Ноги переставлялись тяжело, но я заставлял их работать.

Деревья мелькали по бокам, я огибал стволы, старался держаться прямой линии. Снег под ногами был твердым, плотным — по нему бежать было легче, чем по рыхлому.

Потом начал сдавать.

Сначала просто стало трудно дышать. Воздух, который я вдыхал, не давал энергии. Легкие работали, но кислород будто не усваивался. Я хватал ртом воздух, но грудь будто оставалась пустой.

Потом мышцы заныли, как после многочасовой тренировки. Я пробежал всего метров пятьдесят, а чувствовал себя так, будто бегу уже час.

Шаги замедлялись. Я чувствовал, но ничего не мог сделать. Ноги наливались свинцом, руки висели плетьми, даже голову держать становилось тяжело. Шея затекла, позвонки хрустели при каждом шаге.

Слои одежды, которые я на себя напялил, работали не так, как я думал. Они не грели, а просто замедляли потерю тепла. Но и без этого я бы здесь не выжил.

Я бежал дальше. Точнее, уже просто переставлял ноги, заставляя себя двигаться вперед. В глазах темнело, дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи.

Прошёл уже пятьдесят метров. Семьдесят…

«Кровь и Сталь». Мир, который последует за сюжетом моих любимых книг, а я этого не увижу.

Еще шаг. Еще. Ноги не слушались. Я споткнулся о корень, скрытый снегом, едва не упал, выправился на одной воле, продолжал двигаться. Тело кричало от усталости, мозг требовал остановиться, лечь, отдохнуть хоть секунду. Мышцы ног сводило судорогой, икры горели огнем.

Ресторан. Если я не вернусь, его закроют, потом, когда в городе начнутся беспорядки, разграбят, а потом, так как здание было старым и даже близко не отвечало стандартам Века Крови, скорее всего его снесут.

Ноги подкосились. Я упал на колени, уперся руками в снег. Сил не осталось совсем. Холод внутри выел все, пустота разрасталась, забирая последнее тепло. Я смотрел на свои руки в перчатках, сжимающие снег, и не чувствовал их. Вообще.

Вспомнил Витьку и его лицо с фиолетовыми узорами. То, что с ним произойдет, если я ничего не сделаю.

Встал. И даже не помню как. Просто в какой-то момент уже стоял, переставлял ноги, падал, поднимался, снова падал. Последние метры я полз, цепляясь за стволы, за ветки, за снег. Колени не слушались, я перебирал руками, подтягивал тело, снова перебирал.

И вдруг пришло тепло.

Оно ударило в лицо, как пощечина. Воздух, который можно вдохнуть и почувствовать, как он заполняет легкие. Я вывалился из третьего периметра, упал лицом в землю и просто остался лежать, не в силах пошевелиться.

Я сделал это. Прошел третий периметр.

Лежал на спине, глядя в небо. Луна все так же висела над головой. Вокруг шелестели ветки, пахло сыростью и прелой листвой. Тело трясло мелкой дрожью — отдача от перенапряжения и потери тепла никак не хотела проходить.

Минута. Две. Пять.

Я просто лежал, позволяя мышцам расслабиться, позволяя сердцу успокоиться. Дрожь постепенно стихала, дыхание выравнивалось. Холод внутри отступал, вытесняемый нормальным, живым теплом обычного леса.

Причем тут было именно что тепло. Ни о каких минус пятнадцати не шло и речи. Нормальная майская ночь в лесу. Чуть прохладная, но по-приятному, не зябкая, а освежающая.

Где-то через пятнадцать минут я смог сесть.

Руки тряслись, когда я потянулся к застежкам. Сдирать с себя слои одежды пришлось долго, по одному: сначала пуховую куртку, потом легкую, потом две толстовки. Штаны — все сразу, стягивал сидя, с кряхтеньем и матами. Потом вытянул одни из комка, натянул обратно. Носки, перчатки, шапки — все летело в одну кучу. Шарф, мокрый от дыхания, отлепился от лица с противным хлюпающим звуком.

К концу процесса я чувствовал себя почти голым. Легкий ветерок обдувал кожу, но это было приятно после духоты многослойной защиты.

Рюкзак валялся рядом. Я подгреб к нему, расстегнул основной отсек. Рука нащупала пластиковые и бумажные упаковки.

Первый попался шоколад — горький, с орешками, в темной обертке. Я разорвал зубами фольгу, отломил кусок, сунул в рот. И закрыл глаза от наслаждения.

Шоколад таял на языке медленно, растекался горьковатой сладостью, смешанной с хрустом дробленого фундука. И от этого стало ещё теплее.

Каждый кусочек, который я проглатывал, возвращал силы и желание жить. Я чувствовал, как сахар впитывается в кровь, разносится по телу, заставляя мышцы перестать дрожать.

Я отломил еще. И еще. Шоколад кончился быстро — я и не заметил, как сжевал полплитки. Очень хотелось пить, но тут уж было ничего не поделать, тем более я был слишком голоден и обессилен, чтобы это реально играло какое-то значение.

Потом очередь дошла до зефира. Белоснежные половинки в прозрачной упаковке, воздушные, почти невесомые, присыпанные сахарной пудрой. Я разорвал пакет, схватил одну, откусил.

Сладкая вата внутри рта, мягкая, упругая, с легкой кислинкой после шоколада. Она таяла быстрее, оставляя после себя привкус ванили и детства. Пальцы липли от сахара, но я облизывал их, не стесняясь.

Следом пошло печенье — песочное, с прослойкой повидла, оно хрустело на зубах, крошилось, и я ловил крошки языком, чтобы ни одна не пропала зря. Карамельки в обертках я разворачивал зубами, отправлял в рот целиком и сосал, чувствуя, как фруктовый сироп растекается по языку.