Юрий Розин – Шеф Хаоса. Книга 1 (страница 19)

Вернулся к гречке. Крупа обсохла — я провел по ней ладонью, и она скользила, сухая, рассыпчатая, готовая. Сковорода для гречки стояла на огне уже три минуты — сухая, без масла, раскаленная. Я высыпал гречку, и она рассыпалась по чугуну ровным слоем, зашкворчала, запрыгала мелкими зернами, подпрыгивающими от жара.

Я взял деревянную лопатку, начал помешивать — медленно, ритмично, переворачивая зерна, чтобы каждое коснулось раскаленного дна. Гречка трещала, потрескивала, издавая тот самый сухой, частый звук, который говорит о правильной прокалке.

Через минуту появился запах — легкий, ореховый, с нотками дымка, какой бывает у только что смолотой муки или у поджаренного хлеба. Я прожарил её еще минуты две, пока запах не стал отчетливым, насыщенным, пока зерна не потемнели на полтона, став золотисто-коричневыми, матовыми.

Это был тот самый фокус, который мало кто практиковал, но отец считал обязательным. Прокаленная гречка не разваривается в кашу, остается рассыпчатой — зернышко к зернышку, — и в ней раскрывается тот самый ореховый вкус, который делает обычную крупу чем-то большим.

Залил кипятком из чайника — пропорция один к двум. Вода закипела мгновенно, зашипела, подняв облако пара. Я посолил — щепотку, не больше, соль в гречке должна лишь оттенять, а не перебивать. Убавил огонь до самого минимума, чтобы только булькало, накрыл крышкой — плотно, не выпуская ни капли пара.

Вторая сковорода ждала. Я бросил шмат масла, грамм пятьдесят, хорошего, с жирностью 82,5%, пахнущего сливками и чуть-чуть орехом. И растительного — столовую ложку, чтобы сливочное не горело, чтобы масляная смесь стала термостойкой, золотистой, текучей. Масло растопилось, зашипело, начало стрелять мелкими искрами, и я бросил лук.

Лук — две крупные головки, нарезанные мелким кубиком. Лук упал в масло — и зашкворчал, зашипел, сразу начал золотиться по краям. Я помешивал лопаткой, не давая пригореть, заставляя его отдать маслу свою сладость. Через пару минут лук стал прозрачным, как стекло, с легкой золотистой каймой, и тогда я добавил морковь.

Одна крупная, сладкая, с ярко-оранжевой сердцевиной. Я нарезал её тонкой соломкой, длинными, ровными полосками, чтобы она успела стать мягкой, но не разварилась в кашу.

Морковь полетела в сковороду, смешалась с луком, зашипела громче, выпуская свой сок, смешиваясь с маслом и луковой сладостью. Я перемешал, дал им потомиться минуту-другую, стать единым целым — мягким, маслянистым, пахнущим так, что из-за стойки уже потянулись носом.

Теперь печень. Я высыпал кусочки в миску с мукой, перемешал руками — быстро, энергично, чтобы каждый кусочек обволокся тонким, ровным слоем. Пальцы стали белыми от муки, скользкими, и я стряхнул лишнее, перекладывая печень на сковороду. Мука должна быть только тонкой вуалью — она даст корочку, но не превратится в тесто.

Лопатка пошла в ход — я разложил печень ровным слоем, чтобы каждый кусочек касался дна, чтобы каждый получил свой жар.

Минуты две не мешал. Только слушал — как шипение становится ровным, как мука схватывается, превращаясь в тонкую, хрустящую корочку, как печень меняет цвет с бордового на золотисто-коричневый.

Потом перевернул — лопатка поддела первый кусочек, и я увидел румяную, поджаристую поверхность, которая держалась крепко, не рвалась. Перевернул второй, третий, работая быстро, но без суеты.

Повторить так еще два раза — переворачивать каждые две, чтобы печень прожарилась со всех сторон, стала золотистой, аппетитной, но не пересохла. Я нажимал на кусочки лопаткой, чувствуя упругую пружинку — если печень мягкая, податливая, но не рыхлая, если она возвращает форму после нажатия — значит, готово. Главное — не передержать, не дать ей стать резиновой, сухой, безжизненной.

Я снял сковороду с огня, накрыл крышкой — пусть дойдет, пусть тепло проникнет в самую середину, доведет до идеала, пока я занимаюсь гречкой.

Крышка на первой сковороде приподнялась паром. Я открыл — и облако хлынуло вверх, пахнущее гречкой, орехами, паром. Вода впиталась полностью — на дне не осталось ни капли.

Гречка стояла рассыпчатая — зернышко к зернышку, каждое отдельно, каждое набухшее, матовое, с легким золотистым отливом. Я воткнул вилку, поддел верхний слой — зерна не слиплись, не превратились в кашу, они держали форму, пружинили под зубьями.

Кусочек сливочного масла — грамм двадцать, холодный, с каплями конденсата на поверхности — упал в гречку. Я перемешал вилкой, медленно, аккуратно, разламывая масло, распределяя его по всем зернам.

Масло таяло, стекало вниз, обволакивая каждую крупинку маслянистой пленкой, заставляя гречку блестеть, переливаться под светом. Пар поднялся с новой силой, запах стал глубже, насыщеннее — масляный, ореховый, с едва уловимой сладостью.

Я снял крышку со второй сковороды. Печень стояла в окружении лука и моркови — золотистая, румяная, с тонкой, хрустящей корочкой, которая образовалась из муки и масла.

Поддел один кусочек лопаткой — снизу он был темно-коричневым, почти шоколадным, с мелкими подпалинами. Разрезал пополам прямо на сковороде — нож вошел легко, и я увидел срез: нежно-розовый, влажный, блестящий, с тонкой серой прослойкой у самой корочки. Идеально. Не сырой, но и не пережаренный — мягкий, почти тающий.

Я добавил к печени соль — щепотку, последнюю, — и щедрую порцию свежемолотого перца. Взял две тарелки — глубокие, разогретые в духовке, чтобы еда не остыла раньше времени.

В каждую — порцию гречки, рассыпчатой, маслянистой, блестящей. Рядом — печень с овощами, ложкой, чтобы захватить весь сок, все масло, всю луково-морковную подушку, которая впитала в себя мясные соки и специи. Сверху я добавил зелень — петрушку, мелко рубленную, свежую, пахнущую травой и легкой горчинкой, которая оттенит сладость гречки и печеночную насыщенность.

— Вить, иди! — крикнул я.

Он появился на кухне через секунду, будто только и ждал. Уставился на тарелки, стоящие на подносе. Глаза загорелись, ноздри раздулись.

— Как пахнет… — выдохнул он. — Я по этим запахам пять лет скучал!

Я поставил тарелки на поднос, взял две кружки с чаем — заварка крепкая, черная, сахара побольше, по три ложки. Мы прошли в зал, сели за столик у окна.

Печень таяла во рту. Нежная, сочная, с легкой сладостью от моркови и лука, с перчинкой на кончике языка.

Гречка — рассыпчатая, но не сухая, пропитанная маслом и мясными соками.

Мы ели молча, только вилки звенели о тарелки да изредка Витька мычал от удовольствия.

Через пять минут тарелки опустели. Витька откинулся на стул, довольно жмурясь, погладил живот поверх куртки. Я отпил чаю, собрался с мыслями. Нужно было объяснить ему все до конца, пока есть время.

— Слушай, — начал я. — Про то, что будет через несколько дней.

Витька кивнул, пододвинул кружку ближе, сделал глоток. Слушал внимательно, не перебивая.

— Первого июня начнутся выплески, — начал я. — Это не просто аномалии, которые мы проходили сегодня и вчера. Это взрывы маны. Концентрированные выбросы сырой, неочищенной энергии. Они будут менять все вокруг — животных, растения, землю, само пространство. В радиусе нескольких километров от эпицентра может возникнуть зона, где законы природы перестанут работать. Где деревья начнут ходить, а трава — жечься.

Он слушал, сдвинув брови, не отрывая взгляда. Я продолжал:

— Сначала выплески будут слабыми. Может, один-два в день, небольшие по площади. Но с каждым разом — сильнее, чаще, масштабнее. Аномалии, которые сейчас прячутся в глухих лесах, начнут расти, расползаться, соединяться друг с другом. Со временем самые мощные зоны превратятся в так называемые аномальные шторма, внутри которых будут прятаться отдельные миры, совершенно не похожие на наш привычный.

— А люди? — спросил Витька.

— Люди будут гибнуть, — вздохнул я. — Тысячами, потом миллионами. В панике, в хаосе, от тварей, которых наплодят выплески. Те, кто выживет, разделятся на магов, кто получит силу Орбов, и тех, кому Орбов не хватит. Уникальные навыки и знания смогут повысить твой статус в обществе, но главным критерием раз и навсегда останется магия.

Я отпил чаю, горло пересохло.

— Если мы хотим не просто выжить, но и остаться людьми, нам нужно накапливать силу. Быстро, — добавил я. — Потому что в новом мире доброта и порядочность будут стоить дорого. Их надо будет защищать. Иначе нас сомнут первые же, кто окажется сильнее.

Витька молчал, переваривая. По лицу было видно, что он верит, как бы это странно ни звучало.

— Откуда все-таки ты это все знаешь? — спросил он наконец. — Про выплески, про аномалии, про магию?

Я задумался. Рассказывать ли про книги? Про то, что семь лет читал историю, которая сейчас становится реальностью? Про то, что знаю имена будущих героев и злодеев, места силы и даты выплесков?

С одной стороны, Витька — брат. После всего, что мы пережили сегодня, после его исповеди и слез в электричке, после того, как он проглотил Орб и не сломался, — я ему верил. Настолько, насколько вообще можно верить человеку, которого не видел пять лет.

С другой стороны, информация опасная. Если она утечет, если кто-то еще узнает, что будущее можно предсказать, что у меня есть знания, которых быть не должно… Найдутся те, кто захочет эти знания получить. Любым способом.