Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 28)
Шершень скрылся в подъезде. Мы остались ждать: если выйдет, пойдем за ним. Он не вышел. Улица опустела, печка съела все свои дрова, и к одиннадцати мы окоченели так, что Ася прятала руки в рукава по локоть, а я разучился шевелить лицом. Я уже решил снимать пост до утра, когда у подъезда появился человек.
Мы снова выглянули, вглядываясь в него под фонарем у входа. В дом семь, к швейцару и чистому двору, шел оборванец. Пальто на нем было рваное по подолу, шапка чужая, размера на два больше, штаны дырявые. Вся эта одежда не могла греть даже в оттепель, не то что в такой мороз.
— Это не жилец, — сказал я. — И не гость жильцов. Это гость Шершня, почти наверняка.
Оборванец пробыл внутри двадцать минут. Потом дверь выпустила его, и он заспешил прочь, засунув руки под мышки.
Мы накрыли печку рогожей и спустились следом.
Гость не петлял и не проверялся, вряд ли был профи. Он просто шел, быстро и прямо, через ночной город, и город менялся у него под ногами: фонари становились реже, потом кончились совсем, мостовая перешла в накат, накат в колеи.
Мы держались в сотне метров. Ася вполсилы вела невнимание на него и редких встречных: припозднившийся мастеровой скользнул по нам глазами и не увидел, двое у кабака не повернули голов.
Один раз оборванец остановился, и мы вросли в забор, но он всего лишь перематывал тряпку на сапоге. Через час с лишним он привел нас на дальний край трущоб, туда, где дома были уже не общими и каменными, а частными и деревянными. Хотя это и домами-то назвать язык не поворачивался.
Он вошел в маленький домик в один этаж. Мы встали за сараем напротив и стали ждать света в окнах. Света не было. Две минуты, пять. Окна оставались черными. И наружу он явно никак не выбирался.
— Пойдем внутрь, — сказал я.
Дверь оказалась не заперта. Внутри была одна комната: печь, топчан, стол, ни одной личной и обжитой вещи. И ни одного человека. Окна закрыты изнутри, щеколды в инее, их не открывали с осени.
Я прошел комнату перстнем: пусто. Ни мерцания, ни контура.
Пол был из широкой доски, серый от времени. Я посветил вдоль него фонарем, низко, от стены, и в двух шагах от печи увидел то, что искал: четыре доски были чуть другого оттенка. Я прошел по ним, аккуратно топнул: звук тот же, что везде, никакой пустоты под ногой. Тот, кто это делал, знал, что пол могут простукивать.
— Здесь.
Ася встала рядом и раскрыла ладонь.
— Взорвать?
— Рано. Дай просто пламя. И держи его плотным.
Она свела огонь в шар размером с яблоко. Я взял его телекинезом, и это оказалось трудней всего, что я делал за последнее время: огонь не имеет края, его нельзя ухватить, его можно только сжимать со всех сторон сразу.
Первая игла расплылась, не дойдя до пола. Вторая ушла в доску на палец левее, чем надо, и оставила черную борозду.
— Плотнее, — попросил я сквозь зубы.
— Куда уж плотнее… Держу.
С третьего раза игла легла куда надо: тонкая, не толще спицы, белая на острие. Я повел ее вдоль стыка, туда, где по моей прикидке сидели петли. Дерево зашипело, потянуло горелым, и под доской коротко хрустнул металл. Потом второй раз, дальше по стыку.
Люк поднялся за край, тяжелый, на прожженных петлях. Под ним открылась лестница, и она уходила куда глубже, чем положено погребу: я насчитал двадцать ступеней, прежде чем фонарь уперся в поворот.
Мы спускались тихо. За поворотом было еще столько же ступеней, и снизу впервые донесся звук: возня, стук дерева о дерево и глухая ругань вполголоса. Внизу показалась дверь, и человек за ней был в двух шагах.
Я показал Асе: ты огонь, я руки. Она кивнула. Я толкнул дверь.
Помещение было маленькое, в четыре шага, с земляным полом. Посередине стоял раскрытый длинный ящик, рядом холщовый мешок, и оборванец, стоя на коленях, перекладывал из ящика в мешок оружие.
Я успел увидеть два пистолета, винтовку с коротким стволом и серые пластины бронежилетов, а потом между ним и дверью встал огонь. Руки я телекинезом прижал к бокам так, что мешок упал.
Вязали его его же веревками, моток лежал тут же, на крышке ящика. Он не сопротивлялся: обвис и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу.
Я присел у ящика. Пистолеты были армейского образца, ухоженные, винтовка новее пистолетов, жилеты тоже очень качественные. Значит, вот каким должен был быть следующий ход.
Тридцать лет без единого силового дела, и вдруг ящик оружия. Похоже, Шершень увидел в музее, на что способны Сема и Ася, и приготовился к настоящей битве.
Дело было явно не в лиарите. Скорее в том, что у него из-под носа впервые в жизни увели добычу. Это было личное.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— И… Илья.
Надо же. Я мысленно попросил прощения у нашего Ильи.
— Рассказывай, Илья. Все и по порядку.
Ася повела ладонью, и пламя у двери качнулось так выразительно, что Илья заговорил и уже не останавливался.
— Я курьер! Я только курьер, вот честное слово! Мне сказали: сходи по адресу, получи указания, забери мешок с этим всем, оставь где велено. Все! Я даже не знал, что тут будет, мне самому страшно до чертиков стало, когда я эти пушки увидел! Я в жизни ни в кого не стрелял!
— Указания, — сказал я. — Слово в слово. Что тебе сказали? Куда доставить оружие?
Мешок Илья должен был не отдать кому-то на руки, а оставить в условленном месте, в заброшенном почтовом ящике на углу Костомаровского переулка, этой же ночью. Мешок заберут в пять утра.
— Кто заберет?
— Не знаю. Мне велели оставить и уйти. Я и собирался…
— Верю. В пять утра, говоришь.
— Ну, до пяти в смысле.
Ася наклонилась к нему, и Илья вжался в ящик.
— А если бы тебя попросили стрелять из оружия, что ты тащил? — спросила она. — За хорошие деньги.
— Я… — Он сглотнул. — Я бы не стал. Наверное. Барышня, я дров наколоть могу, я грузчиком могу, я…
— Сиди уж, грузчик, — сказала Ася и выпрямилась.
Мы оставили его в подполе, связанного, спиной к ящику. Я проверил узлы дважды, ослабил тот, что пережимал запястье, и поставил рядом ковш с водой.
— За тобой придут, — сказал я. — Не завтра, но придут. Сиди тихо, и все у тебя кончится лучше, чем могло.
— А… а кто придет?
— Кому надо, тот и придет.
Он закивал так, будто ему пообещали помилование. Люк мы опустили на место; без петель он лег криво.
Почтовый ящик на Костомаровском был старый, жестяной, с дверцей на ключе и прорезью, забитой снегом. Ася открыла дверцу по-своему, без ключа. Внутрь, на ржавое дно, я положил две вещи. Асин маячок, теплый кругляш, который она сняла с шеи и подержала напоследок в кулаке. И записку на листке из блокнота:
«Ты хотел украсть наше, мы украли твое».
Глава 14
— Теперь Лада меня не видит, — сказала Ася, глядя на закрытую дверцу.
— Значит, ходим парой.
До гостиницы мы добрались во втором часу. И я уснул раньше, чем донес голову до подушки.
А без четверти пять мы уже сидели по местам. Сема с Виктором стояли в подворотне наискосок от почтового ящика, а мы с Асей и Варей вернулись на крышу: одну Варю я в гостинице не оставил бы, а смотреть отсюда было на что. Печка под рогожей дожила до утра, и Варя, в тулупе поверх пальто, села к ней, как садятся к камину.
Виктор про ящик знал только половину: что ночью мы нашли курьера Шершня и оставили в условленном месте записку. Записку я, честно говоря, писал больше для Виктора, чем для людей Шершня: ему нужно было видеть в этой ночи понятный ход. Про маячок и про то, кто будет говорить, он не знал ничего.
Человек появился в девять минут шестого. Обычный, в тулупе, с лицом, замотанным шарфом. Он подошел к ящику, отпер дверцу своим ключом и замер. Лавка увидела и это.
Человек взял записку, развернул, прочитал. Потом взял маячок и поднес к глазам.
И тогда Лавка заговорила.