Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 30)
О чем говорили наверху, мы не узнали: маячок остался лежать там, где Шершень его бросил. Но через полчаса трое вышли и разошлись в три стороны.
— Разбираем, — сказал я, поднимаясь и на ходу прикидывая пары. — Ася, твой мелкий. Сема, армяк. Мне последний. Варя, вы с Виктором остаетесь.
«Лада, с них глаз не спускай».
Я посмотрел на Варю.
— Тебе будет спокойно тут? — уточнил я.
— Конечно.
— Если что…
— Петь. — Она отобрала у меня пустую миску. — Я не сахарная, и за себя постою если что. Идите уже.
Мой оказался самым скучным. Он шел ровно, не оглядываясь, до самого Земляного вала, и я шел за ним квартал за кварталом, прикидывая место. У людных перекрестков брать было нельзя, у стражи на виду тем более.
В итоге место нашлось само: безлюдный проезд вдоль стены, двести метров без единой подворотни. Там он споткнулся на ровном месте: невидимая подножка выбила у него шаг, воротник его же пальто рванулся назад и вниз, а руки прижало к бокам раньше, чем он понял, что падает. Я подошел, когда он уже лежал, глядя в небо не понимающим взглядом.
Я связал его его же кушаком, проверил карманы: нож, полсотни рублей мятыми бумажками, пара золотых колец, явно краденных. До отделения стражи его пришлось нести телекинезом по параллельному проулку, придерживая за шиворот, как несут кота, и со стороны, надеюсь, этого не видел никто.
У Аси вышло тише. Ее мелкий был дерганый и оглядывался через каждые двадцать шагов, но невнимание держало его слепым: он посмотрел на Асю четыре раза и четыре раза не увидел.
Она вела его, не приближаясь, до самых бань, а когда он свернул в глухой тупик, чтобы пробраться через дыру в заборе и срезать дворами, вошла следом. Чтобы он не увидел ее лицо, она окружила его стеной огня, пригрозив спалить, если закричит, а потом за пару минут нарисовала прямо на снегу пальцем грубый круг ритуала. Ее пятого ранга оказалось более чем достаточно, чтобы сработало и это и мелкий рухнул на землю, вырубившись.
Как сработал Сема, отдавший Асе свой маячок, я не знал, но был уверен, что он справится также чисто. Так что к часу дня уже все трое должны были лежать каждый у своего отделения стражи, в разных концах города. По дороге назад Ася догнала меня на перекрестке.
— А если за ними ничего нет? Если их отпустят?
— Задержат для дачи показаний в любом случае: связанный человек у крыльца это происшествие. Но вообще… — я почесал голову под шапкой. — Шершень собирал явно наспех. Люди, которых можно быстро нанять на такое дело, чистыми на руку не бывают. У каждого что-нибудь да найдется. В любом случае несколько дней мы выиграли, а больше и не надо.
Сема даже без маячка вернулся первым и до нашего прихода успел съесть все, что оставалось в котелке. Я поднялся после Аси и застал картину: Варя отчитывает Сему за котелок, Сема кается с полным ртом, а Виктор наблюдает за этим поверх кроссворда с лицом человека, который решил больше ничему не удивляться.
Вскоре мы снова сидели у печки все шестеро, считая Лавку.
— Четверо за один день, — сказал Виктор, откладывая кроссворд. — У него остался кто-нибудь?
— Вряд ли.
— Тогда что он будет делать?
— Ничего. — Я подбросил в печку полено. — В том и штука. Ему ничего не осталось делать. Только думать. И теперь начинается самая приятная часть. Для нас, разумеется.
— В каком смысле?
— Смотрите, что у него сейчас есть, — сказал я, когда все расселись. — Записка и тишина. Курьер не вернулся. Трое, которых он созвал утром, разошлись по поручениям и пропали. Ни один не выйдет на связь, потому что все четверо сидят у стражи. Естественно, он подозревает, что это мы. Но даже так, подтвердить, что угроза пустая, некому. Проверить, целы ли вещи, можно только одним способом: добравшись до схрона. Схрон он прятал так, что его никогда не нашли. Но именно поэтому он должен будет пойти туда. Не сегодня, конечно. Он будет держаться, он умеет ждать. Вот только ждать в засаде, понимая, что все идет по твоему плану и ждать, когда у тебя, может быть, уже ничего не осталось, это разные вещи. Страх за коллекцию будет есть его часами. И в конце концов он не выдержит. Он уже сейчас в тихой панике.
— Откуда ты знаешь? — спросил Виктор. — Ты говоришь так, будто стоял у него за плечом.
— Считай, что у меня хороший слух.
Виктор посмотрел на меня, на Асю, на хихикнувшего Сему, махнул рукой и снова достал сложенную газету с недорешенным кроссвордом.
Мы дежурили сменами, по двое, тасуя составы, чтобы никому не было ни скучно, ни обидно. Я расписал очередность на листке, и листок повесили на спинку одного из стульев.
Виктор на своей смене молчал, решал кроссворд и записывал что-то на полях. Я заглянул через плечо: это оказались не слова, а числа, столбики чисел с процентами.
— Московское отделение, — сказал он, не оборачиваясь. — Раз уж я все равно сижу.
Ася с Семой на общей смене поспорили о том, можно ли жарить хлеб на колдовском огне. Выяснили, что можно, но не нужно: хлеб прожаривался как минимум до неприятно хрустящей корочки, да и вкус становился странным, каким-то химическим. Третий ломоть Варя отобрала.
— Переводите продукты.
— Мы ставим опыт.
— Опыт удался. Вывод: нельзя.
На вторую ночь пошел снег, мелкий и бесконечный. Печка тихо шипела, рогожа побелела, дом семь стоял напротив темной коробкой, и ставни его не открылись ни разу.
Шершень терпел. Сутки. Полтора дня. Я представлял себе, как он сидит там, в экранированной квартире, среди своих замков, и гоняет в голове одни и те же мысли, потому что других просто нет. К исходу вторых суток я начал прикидывать, через сколько нужно будет покупать новые дровишки, но тут выяснилось, что считал я зря.
Он вышел в третьем часу ночи, на нашей с Асей смене.
Вести его было не нужно. Маячок покачивался у него в кармане и рассказывал сам, куда тот идет. Я поднял Сему через его маячок, Сема поднял остальных; Виктору сказали одно слово: пора.
Для начала Шершень пошел на Лиственную.
— Что он делает?
Ну, что еще мог чувствовать? Рычаг, который он оставлял поднятым, был опущен. Кто-то нашел дернул его. Для Шершня это могло значить одно: угроза из железки не блеф.
— Он готов, — сказал я Асе. — В идеальной кондиции.
Дальше старик уже не берегся. Он пошел через ночной город быстрым шагом, то и дело срываясь на бег, срезал дворами, и Лавка едва успевала называть повороты. Его путь лежал почти на другой конец Москова и кончился там, где я не ждал: у кладбищенской ограды.
Спасское кладбище.
Глава 15
Он прошел ворота через пролом в ограде и остановился в глубине, у могилы под гранитной плитой.
Вот что делал рычаг на Лиственной. За полгорода отсюда он отпирал камень: сдвигал плиту, открывал ход. Проверка рычага была проверкой замка. И замок оказался открыт.
Мы взяли последние два квартала бегом. Сема догнал нас у пролома, за ним, отстав на минуту, спешили Виктор с Варей.
Плита была сдвинута уже во всю ширину. Под ней, там, где полагалось быть гробу, черным колодцем уходила вниз каменная лестница, и снизу, из глубины, слабел удаляющийся свет.
— За ним, — сказал я. — Сема первый.
Лестница была узкой, в одного человека, и глубокой: ступени шли и шли. Свет внизу дернулся, замер, и темноту распорола вспышка.
Шершень стрелял вверх по лестнице из мана-пистолета, и в каменной трубе каждый выстрел бил по ушам, как молот. Но Ася уже держала перед Семой огонь: косой полог пламени, в котором разряды вязли, теряли цвет и доходили до Семы бледными, обессиленными. Они рвались о его плечи искрами, и Сема даже не сбился с шага.
Ему понадобилось четыре секунды. На пятой он смял старика, мягко, как заворачивают хрупкое, вдавил в лестницу и вынул из его пальцев пистолет.
Мы спустились следом, и последней сошла Варя, держась за плечо Виктора. Лестница здесь расширялась в площадку перед низкой дверью, окованной железом. Дальше Шершень уйти не успел.
Фонарь Виктора осветил пролет: Шершень сидел на ступенях, прислоненный спиной к стене, и смотрел на нас снизу вверх. Мана-пистолет Сема держал стволом вниз, на отлете.
Старик дышал тяжело, но лицо было по-прежнему спокойное. Он посмотрел на свои связанные руки, потом на дверь за своей спиной. И засмеялся. Негромко, скрипуче, качая головой, и смеялся долго, секунд десять, пока смех не перешел в кашель, а кашель в тишину.
— Ожерелье, — сказал он. — Я ведь из-за него пошел. Столько лет в завязке, и все спокойно, все хорошо. А про это ожерелье я думал еще тогда, в прежней жизни. Примеривался к нему дважды, но решил, что уже не стоит. Но когда мне сказали, что дело будет в этом самом музее… — Он развел связанными руками, насколько позволяла веревка. — Не смог отказать себе. В моем возрасте уже нельзя ничего хотеть, молодой человек. Это туманит голову. — Он посмотрел на Сему, потом на Асю, потом на меня, и в глазах у него был не страх, а почти уважительный интерес. — Чисто сработано, признаю. Хотя в молодости я бы в такую ловушку не попал, честное слово. Старый стал. Чутье стачивается, как зубы, этого не чувствуешь, пока не откусишь не то.