Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 31)
— Ты закончил? — спросил Виктор.
— Почти. — Шершень перевел на него взгляд и улыбнулся почти ласково. — Осталось напомнить господам то, что господа и так знают. Сдать меня вы не можете. В ту секунду, когда меня возьмет стража, я расскажу все. Мне терять нечего: мои года мне досидеть не получится в любом случае. А вот вам… Меня проверят, вас проверят, и корону проверят, хотя бы для порядка. Так что развязывайте, и разойдемся. Сойдемся на ничьей.
Виктор шевельнулся у меня за плечом, и я почувствовал, не оборачиваясь: он ждал этого момента с той самой ночи, когда стоял над обгоревшей тумбочкой. Я присел на ступеньку напротив, чтобы наши глаза оказались вровень.
— Мы это знаем, — сказал я. — Поэтому русским вас никто сдавать и не собирался. Мы с первого дня искали, кому вас отдать.
Он перестал улыбаться.
— Три дня назад мы сидели в городском архиве, — продолжал я. — Поднимали все ваши дела. Разные города, разные страны, музеи, осы на бархате. И в самых старых подшивках с новостями из Франции, нашлось одно дело, которое меня очень заинтересовало. Сокровищница Тюильри. Ночь приема в честь русского посольства. Голубой алмаз из коронных регалий, шестьдесят карат, граненный лилией. Утром на бархате пустой витрины лежала оса. Дело не закрыто до сих пор: его переоткрывают каждые пять лет, и награда в двести тысяч франков за вашу голову висит по сей день.
Шершень сидел неподвижно, и только пальцы его связанных рук медленно сжались. Сема переступил с ноги на ногу. Виктор молчал и смотрел на старика не отрываясь.
— А позавчера утром, — сказал я, — пока вы договаривались о нападении на наш экипаж, Виктор ходил решать один важный вопрос во французское консульство в Москове. И договорился. Французы получат вас. Вместе с Лилией, которую мы наверняка найдем за этой вот дверью. А взамен они не задают ни одного вопроса: ни как вас нашли, ни кто нашел, ни что вы делали в этом городе. И вывозят вас из страны самым скорым маршрутом, какой есть у консульства. Вы не увидите ни одного русского мундира, Шершень. Вам будет некому рассказывать про музей, ваше слово поедет с вами во Францию. Там оно не нужно никому. Там всем нужны только вы, чтобы расквитаться за унижение национального достоинства. Поднимай его, — сказал я Семе.
Сема взял старика под локоть и поставил на ноги так, будто поднимал стул. Мы спустились последние четыре ступени и встали перед дверью. Стальная, в две створки.
— Поищи у него ключи, — сказал я.
Сема обшарил пальто. Ключ нашелся во внутреннем кармане, крупный, на стальном кольце. А рядом с ключом, в том же кармане, лежал теплый латунный кругляш на шнурке.
— Мой, — сказала Ася и протянула ладонь.
Ася спрятала маячок под воротник и ничего не ответила, но лицо у нее стало другое.
Ключ повернулся в скважине легко, два оборота, но дверь не сдвинулась. Потому что рядом со скважиной в стали сидел второй замок: десять колец с цифрами, утопленных в корпус заподлицо.
Шершень засмеялся.
— Десять цифр, молодой человек. Десять миллиардов сочетаний. Будете подбирать тысячу лет. А силой… — он кивнул на Сему, — сталь в ладонь толщиной. Даже этот монстр не выбьет.
Сема примерился плечом, я остановил его рукой. Приложил ладонь с перстнем к стали, поверх колец. Металл был холодный и явно очень прочный, но в нем не было ни грамма магии. Так что я пошел сквозь него телекинезом: мимо корпуса, мимо оси, к первому кольцу.
— Я вас понимаю, — сказал я старику. — Правда понимаю. Механика — это нечто поистине чудесное. Особенно когда механизм сделан на совесть, с пониманием дела и того ради чего трудится мастер. Но прогресс не спрашивает, что нам нравится. За последние годы артефакты разошлись по всем дверям, от банков до курятников, и магия подтянулась следом, чтобы им соответствовать. Сегодня чистую механику можно ставить только на те двери, которые не жалко.
Кольцо сидело на храповике, и деление на нем было одно правильное из десяти; я повернул кольцо, и где-то в глубине, под пальцами, отозвался щелчок, который слышал только я.
Второе кольцо. Третье. Ладонь лежала неподвижно, только пальцы едва шевелились, и по виску у меня текло. Шестое кольцо чуть заело, я вернулся, подобрал заново.
Лукавил я, конечно. Без перстня этот фокус не дался бы и магу шестого ранга: слишком тонко и слишком глубоко за стальным листом. Но тезис свой я считал верным и готов был повторить его на любом суде мастеров. И сам я всегда старался идти в ногу со временем, что в прошлом мире, что в этом.
А еще это был отдельный, ни с чем не сравнимый способ помучить Шершня: не пыткой, не угрозой, а тем, что у него на глазах ломается то, во что он верил всю жизнь.
Шершень перестал улыбаться. Он не смотрел мне в лицо. Он смотрел на мою ладонь.
Десятый щелчок был громче остальных: язык замка ушел в корпус, и дверь чуть подалась вперед сама, под собственной тяжестью.
— Прошу, — сказал я и толкнул створку.
За дверью был зал. Квадратный, шагов двадцать в каждую сторону, с высоким потолком, поддерживаемым несколькими колоннами, и по всему залу рядами стояли постаменты.
А на них лежали вещи. Украшения в раскрытых футлярах, оружие на подставках, свитки в стеклянных трубках, что-то в мехах, что-то в бархате. Фонарь Виктора выхватывал их по одной.
А посреди зала, между постаментами, стояла карета. Целиком, с колесами, с гербом на дверце, с облучком. Я обошел ее кругом. Потом посмотрел на дверь, в которую мы вошли, на ширину лестницы, снова на карету.
— Ни за что не расскажу, как ее сюда протащил, — сказал Шершень у меня за спиной. Его чуть высокомерный голос почти вернулся. — Хоть режьте.
— Да как-то и не особо хотелось, — фыркнула Ася.
Варя прошла вдоль рядов и замерла у одного из постаментов. Потом она сказала очень тихо:
— Петя, это та самая.
Лилия лежала под стеклянным колпаком, на черном бархате. Голубой камень размером с грецкий орех, граненный в шесть лепестков, и в свете фонаря он был не голубой, а синий.
Я снял колпак, взял камень двумя пальцами, подобрал на соседнем постаменте пустой футляр с бархатным ложем и уложил Лилию туда. Крышка закрылась с тихим щелчком.
— Тридцать пять лет, — сказал Виктор. Он стоял у кареты, руки в карманах, и смотрел не на камень, а на старика. — За такую вещь можно было купить половину этого города.
Он преувеличивал для драматизма, конечно, но стоимость Лилии и правда должна была исчисляться в сотнях миллионов рублей.
— За такую вещь нельзя купить ничего, — сказал Шершень зло. — В этом и смысл.
Мы продолжили осмотр. Зал был квадратный, и в правой от входа стене темнел проход. Мы прошли его втроем: я, Сема и Ася, с фонарем. Через несколько метров коридор уперся в еще одну дверь.
Массивная створка из темного металла, от пола до свода. По поверхности шел рельеф: львиная голова, гривастая, с открытой пастью, вырезанная так, что каждый волос гривы казался настоящим. А посередине, под дверной ручкой и тяжелым запором, виднелась замочная скважина, огромная, с мою ладонь.
Я потянулся к ней перстнем и уперся в стену. Не в экран, как на квартире, где глухота была ровная и мертвая. Здесь стена была живая, плотная, и она отодвинула меня, как отодвигают ребенка от печки, бережно, но неумолимо.
— Что это? — спросил я Шершня, обернувшись через плечо.
Он пожал плечами.
— Не знаю. Она тут была, когда я нашел это место. Что за ней, не знаю тоже. Я пробовал открыть ее тридцать лет. Тонко, грубо, кислотой, порохом. Она даже не поцарапалась.
— Без ключа, — сказал я, глядя на скважину, — тут, скорее всего, никак.
— Дайте я попробую, — сказал Сема, кажется, до сих пор уязвленный словами Шершня.
Он отодвинул нас, примерился и ударил. Дверь не дрогнула. Ни звука, ни вибрации, будто он ударил в огромную скалу. Сема отступил, тряся кистью, и Ася посмотрела на него с укором.
На этом схрон, собственно, кончился. Шершень, конечно, был очень известным вором, но он не был чудотворцем, чтобы наворовать сотни предметов искусства. Я вернулся в зал, взял футляр с Лилией:
— Сема, Виктор. Вы ведете его во французское консульство вместе с камнем. Встретимся в номере.
Виктор кивнул. Сема взял старика под локоть. Мы поднялись той же лестницей. Над плитой, в черном небе, уже не было ни одной звезды: шел снег.
Отделение стражи стояло на нашем пути, в трех кварталах от кладбища. У крыльца висел жестяной ящик для заявлений. Я на ходу вырвал из блокнота лист, написал адрес домика в трущобах, добавил две строки про подпол, связанного человека и ящик с оружием, сложил и опустил в прорезь.
Илья-курьер, конечно, был не лучшим человеком, но остаться в подполе неизвестно на сколько он не заслужил.
Музей ночью стоял такой же тихой громадой, как в ночь дела, и над парадным крыльцом горел тот же дежурный фонарь, и на этот раз мы подошли прямо под него. На крыльце стояли двое в шинелях, и в вестибюле за стеклом мелькал третий.
— Музей закрыт, — сказал первый, не дав мне открыть рта. — Приемные часы с десяти.
— Мне нужен директор.
— Директор спит. Завтра с десяти.
— Это важно, уверен, он меня выслушает. Передайте ему, что найдено хранилище украденных Шершнем сокровищ. Дело срочное.