Юрий Ра – Всем сестрам по серьгам (страница 36)

— Капитан, а ты чего ж не целишься? Стрелковое упражнение не пули в воздух выпустить, а мишени поразить! — Умник нашелся, инструктор по выживанию на стрельбище.

— Мишени поражены, как мне кажется, просто они у вас не падают, пойдем посмотрим дырочки.

— Понятно, что не падают, лепили на скорую руку и подручного материала. Это ж тебе не настоящий полигон.

И мы пошли смотреть результаты. Я был доволен, но у армейцев было желание, а значит и повод придраться.

— Ну чего, выполнил на слабую четверочку. Не одной девятки, а вон там вообще пятёрка. Слабо. А если бы ты целился… — Майор, ответственный за стрелковую подготовку пожевал свой ус.

— Некогда в перестрелке целиться, быстро нужно стрелять.

— Ты хоть был в перестрелке, рассуждаешь?

— Всяко случалось, не всегда на Арбате тихо.

Сказал и сам чуть не засмеялся, вспомнил, как подстрелил урку в переулочках Арбата, воспетых либерастом Окуджавой.

— Ладно, автомат сдал. Переходим к пулемёту. Это ПКМ, умеешь, пользовался или объяснять нужно?

— Знакомы, но могу послушать, вдруг ты про него что-нибудь интересное расскажешь, чего я не знаю. — Майор мне тыкает, я ему той же монеткой плачу. На самом деле всё равно, как общаться, лишь бы по делу.

— Понятно, грамотный. Вот тебе короб на сто патронов, вся лента твоя.

Майор в шляпе с полями сказал это так, словно подарил мне все сокровища пещеры Али-Бабы. Маленького роста, щуплый он прямо излучал любовь к оружию, чёртов перфекционист. Я смотрел в его глаза и понимал, для него автоматы и пулеметы не инструмент, а артефакты. А если и инструмент, то что-то вроде скрипки Страдивари. Такие люди не любят, когда скрипки и гитары используют, чтоб бить по голове, а из винтовок попадают куда-то помимо десяток.

Я тоже люблю оружие. Но потребительской любовью, таким эгоистичным чувством, которое заставляет партнёра отдаваться тебе и дарить удовольствие. Мне всё равно, что при этом испытывает пистолет или пулемёт. Я даже чищу своё оружие после стрельбы без сладострастия, а чисто, чтоб не подводило потом. А чужое отдаю в чистку хозяевам. Хотя запах масло мне нравится.

— Какие мишени мои? — Я окинул взором бесяток ростовых и грудных металлических мишеней, расставленных на рубежах сто, двести и триста метров.

— Любые, до каких дотянешься.

— Так я до всех дотянусь, патронов хватит, вопрос в другом: как потом понять, что я попал. Небось картонки не меняли.

— На вас умных на всех мишеней не напасёшься.

— Так гонг повесьте, чего проще. Хватит надолго и сразу слышно, попал или нет.

— Какой такой гонг? — Сделал стойку хозяин стрельбища.

— Вырезаешь пластину из стали толщиной двадцать миллиметров. Хоть круг, хоть квадрат. Красишь в контрастные цвета и вешаешь на рубеж. А потом одиночными по ней: банг-банг! Дзынь-дзынь! За сто метров гарантировано попадание услышишь.

— Хм, интересно. Это в погранучилищах такое начали применять?

— Да ну, там всё по уставу. На полигонах по практической стрельбе гонгами пользуются.

— Понял. А из десятки гонг можно вырезать?

— Десятка быстро в решето превратится и развалится. Двадцатку найди. Автогеном БТР какой-нибудь изуродуй.

— Капитан, а почему мне лицо твоё знакомо? Где я мог тебя видеть?

Где он мог меня видеть… да хоть бы и по телевизору, если соревнования по истфеху смотрел. Но мы так отвечать не будем, я вообще промолчу, просто пожму плечами.

— А где ты служил до штаба?

— Много где. В основном по союзным республикам катался. — Правду говорить легко.

— А, ну понятно. Приступай. — И майор театральным жестом указал мне на пулемёт.

Всё знакомо, осмотрел неспешно, поднял крышку ствольной коробки, чтоб проверить отсутствие патрона. Присоединил короб и поднял наплечник, чтоб приклад лучше умостился в моё плечо. Мелочь, а удобная штучка.

— Капитан Милославский к стрельбе готов.

— Готов, пошёл. Огонь, то есть.

Стабильность — признак мастерства. Я спокойно положил по паре коротких очередей в самые дальние цели, потом перевел огонь на рубеж двести метров, благо ничего не мешало вести стрельбу по всей ширине стрельбища. По одной очереди в мишени на сто метровой дистанции и всё. А в коробе еще несколько патронов.

— Добивай!

Ну я и добил. По традиции выбранная мной ростовая мишень рухнула на предпоследней очереди, видимо перебил «ногу». Так что пару финальных выстрелов сделал в следующую жертву.

— Ну теперь-то уж точно никто не скажет, что все пули в «молоко» ушли. Капитан Милославский стрельбу окончил.

Я встал, не дожидаясь разрешения, чай не срочник. Хорошо подобрали цвет «афганки», пыль и травинки на форме почти незаметны. Но я всё равно отряхнулся, стрелковый рубеж не был оборудован ковриками. Кстати, полканы и подполы из нашей комиссии настолько матёрые, что ни один из них не захотел размяться на стрельбище. Понятно, что за свою службу настрелялись. Небось, и по сайгакам, и по оленям, а не только по фанере.

— Нормально стреляешь, капитан. Не даром тебя определили обеспечивать охрану комиссии. — Резюмировал инструктор мои успехи в стрельбе, когда мы скатались на УАЗике посмотреть результаты. — Слушай, а ты ведь не зелёный, ты же синий? — И майор похлопал себя по погону.

— Какой я синий! Я практически не пью! — Ушел я в несознанку.

— Понятно всё с тобой, молчи-молчи.

И было непонятно, он предложил мне молчать о моём основном месте службы или намекнул на прозвище особистов.

По сути, поездка получилась туристическая, развлёкся, погрелся в то время, когда в Москве практически еще зима. Даже чуток загорел на морду лица. А потом рапорт, аналитическая записка, отчёт… Я уже знаю, что войска из Восточной Европы мы выводить будем. И даже теперь знаю, куда. Северный Казахстан, Южная Украина, Трибалтика. Все те регионы, которые России лучше не терять. Пока у страны есть силы, нужно пользоваться своими правами.

Глава 21

Дома хорошо

— Ты наглый тип, Милославский! Ты в курсе, что у людей авитаминоз, нехватка всего на свете и ожидание лета. И тут возвращается один наглый тип из командировки…

— А в шкафу любовник? — Перебил я Жанну. — Дорогая, уже апрель начался, скоро и у вас…

— Я еще не закончила! И этот наглый тип, который ты, приехал со своего опасного задания с загаром! Ты что, вообще бессмертный? Где ты был⁈ Снова на Кубу летал?

Про Кубу я когда-то говорил просто так, в контексте, что там никто нихрена не делает вместо того, чтобы принимать советских туристов с распростёртыми объятиями. Остров свободы в глазах Жанны, да и вообще в сознании советских людей это такое место, где все смеются и танцуют, где мёдом намазано и всегда светит солнце, а море ласковое и тёплое. На самом деле всё так и есть, кроме мёда. За пасеками надо ухаживать, а тамошний народ трудиться не приучен без палок надсмотрщиков. Моя драгоценная подруга увидела лёгкий загар и решила, что я снова на Карибах прохлаждался. Ничего, разденусь до трусов и даже глубже, она увидит, что кроме морды и рук всё остальное тело белое.

А если всерьёз, то надо что-то с ней делать. Человек выпустился из училища, стал настоящим актером кино, у него всё как у взрослых, а на пути перспектив в плане семейных отношений стою я. Эдак собьёт как локомотив и дальше поедет. Или применит экстренное торможение с опасностью схода с рельсов. Надо что-то решать с Жанной. Но не прямо сейчас.

Странно всё с личными отношениями во второй жизни. Вроде помню своих близких, вроде и привязанность к ним есть, но какая-то рудиментарная. Кто мешает, к примеру, поехать в городок, где подрастает моя супруга из прошлой жизни и посмотреть, как там она? Кто мешает? Да мало ли… Вдруг в чехарде изменений её семья отдрейфовала в другой город. Или она с кем-то мутит в полный рост, ей сейчас семнадцать, самое время для всякого такого. И что я скажу, а главное, не уверен, что ментально блика мне много пожившему эта девочка. Жанна? Она мне столько раз мозг выносила, что вроде уже своя, по-новому своя. Да и сам я другой стал.

Родители, они те же, а взаимоотношения другие. Покровительственное отношение к ним с моей стороны наверняка чувствует как минимум мама, делится мыслями с папой. Я не ведомый, как это было в той реальности, я полноправный человек с замашками диктатора. Потихоньку давлю на близких, они это ощущают. А тогда, прошлой жизнью, я просто взбрыкивал изредка, как всякий молодой человек и не учил их жить.

А еще я молча игнорирую вопросы про Жанну, мою подругу. Эти бесконечные попытки тактично узнать, к чему всё движется: «У вас всё серьёзно? А что говорят её родители? Как она готовит?» И так далее, словно нет других важных тем. Или для родителей нет более важной темы, нежели семья их сына? Что я им отвечу, если себе не планирую отвечать ничего? Тут мир рушится, страна раскалывается на кусочки, какое там жениться? Тем более не с моими нынешними заботами, сегодня я есть, а завтра пропал с непонятными перспективами всплыть.

Вот и Жанкин вопрос про Кубу тоже игнорирую, но у неё с тактичностью не очень, такой человек, что и повторить может запросто. А подумать про то, что ей просто не хотят отвечать, не судьба?

— Так чего, колись уже, Милославский, где загорал?

— В Таджикистане, там сейчас тоже тепло, только моря нет.

— Точно в Таджикистане? Или в Афган заезжал? — Переживательный голос в исполнении моей подруги — это всегда так трогательно.