Юрий Ра – Дневник восьмиклассника (страница 5)

Что я самый умный, не вызывает сомнения у меня, совершенно не колышет всех остальных. У остальных в приоритете сила. И это мне еще повезло, я в классе Бэшек. Тут даже (даже!) иногда хихикают, когда у доски кто-то порет заведомую чушь. Ашки вообще беспредельщики-спортсмены. О! Это слово тоже пока не в ходу. Я не про спортсменов, ясное дело. Похоже, кто-то продуманный собрал в один класс всех гиперактивных и с прямыми извилинами, чтоб им было комфортно общаться друг с другом. Что значит, педагогический состав с пониманием, в большинстве других школ детишек распределяют поровну, чтоб учителя не страдали в условиях пониженного содержания умных детишек в отдельно взятом классе.

Сегодня на одного такого ашку нарвался: на перемене шел по коридору, никого не трогал, вдруг боковым зрением отслеживаю резкое движение как в кине про иронию судьбы «быстрый промельк маховой». Хлоп, сижу на заднице, в носу ощущение, словно что-то попало. Ага, кулак! Нос не подвёл, кровянка не потекла. Когда в голове прояснилось, узнал спину обидчика — Евсюк. Догонять глупо, кричать что-то обидное тоже. Хороший такой удар парень провел, поставленный удар, я сразу понял. Почувствовал, можно сказать. Просто запомню, дождусь момента, отвечу в том же стиле. А сейчас не готов, запястье до сих пор напоминает, как вложился первого числа в «душу» Корнея. Так что я тогда совершил самое уместное, а не резкое действие, то есть встал и отряхнулся.

А уже на уроке начал думать над вариантами усиления тела. Понятно дело, что усиливать его физкультурой долго и муторно, но нужно. Нарабатывать удары, связки, всякие лоу-кики с джебами. Но на первом этапе не стоит пренебрегать и имплантами. Дубинка — это хорошо, но сегодняшнее происшествие показало, что не всегда. И портфель может не оказаться под рукой, и в школе не совсем уместно размахивать ею. Могут увидеть и рассказать учителям. Причем даже не те, по кому она попадёт, а всякие свидетели-ябеды. Кастет или кубатон? Кастет всем известен и является клеймом совсем уж конченного хулигана или даже бандита. А явора, которая кубатон, которая короткая палочка с заостренными концами, торчащими из кулака сверху и снизу — это нечто невиданное. А если сделать её из дерева, покрыть узорами, просушить… то получится сувенир из деревни или лагеря, напоминание о беспечном лете. За такое не потащат в милицию, не отругают. А использование в драке сочтут жестом безнадёжности в руках забитого «ботаника». Только в голову этой штукой бить нельзя. Не в школе, не своих знакомых. А на чужой улице, каких-то приставучих пацанов можно отоваривать без стеснения. Своих — тех только по плечам, по ногам, в грудак хорошо воткнуть. Самое смешное, что удары будут выглядеть совсем уж беспомощно, пока не прилетит конкретно. Да, явора — это правильно. И свинцовый расшибок в мешке для обуви. Откуда он там оказался? Да хрен знает! Махнул мешком с кедами, а оно вона как — там фиговинка эта лежала.

Эк меня задел этот удар за живое. И что противно, видать, Мишку частенько били так вот ни за что, ни про что. Слабым быть плохо, слабость развращает окружающих. Перед последним уроком снова попал в неприятную ситуацию. Зашел в класс, а там футбол: моим портфелем играют дорогие одноклассники, человек пять. Беззлобно так, лениво. Даже не стали мешать, когда я нагнулся его с пола подобрать. Только Корней что-то прошипел под нос про свои поломанные ручки. Выпрямившись, я сделал танцевальное па и на шикарной амплитуде заехал портфелем первому попавшемуся. Вот прямо не целился, просто вёл всем телом сумку на уровне голов. прилетело Денису, то есть Серёге Денисову. Удачно вышло, он «сгруппировался» и тоже полетел. Прямо через парту вверх ногами. А потом я понял, что удача отвернулась, потому что услышал за своей спиной такой звук, когда по стеклу пенопластом: «Корчагин, ты что себе позволяешь?!»

Эх, надо было в кабинете литературы в футбол играть идиотам? Галинишна же не просто литературная русичка, она еще и классная наша.

— Галина Ильинишна, здравствуйте! Полдня прошло, а мы вас не видели, не слышали! Аж соскучились! — Любые интервью надо начинать с того, чтоб сбить собеседника с толку, тогда он все свои заготовки растеряет.

— Ты мне, Корчагин, зубы не заговаривай! Что у вас тут произошло?

— А вы как считаете? — Вопросом на вопрос тоже хорошо, пусть собеседник сам выстраивает разговор за нас обоих, глядишь, проболтается о чём-нибудь приветном.

— Я смотрю, добром рассказывать не хотите. Денисов, за что тебя Михаил ударил? — Ага! Вот и реноме тихони сработало, классная не может вообразить себе, что я проявил немотивированную агрессию.

— Мы, это. Играли. Вот. А оно того. — Абсолютно информативно пояснил ситуацию Серега, что примечательно, рассказал всё честно без утайки.

— Ладно, я вас поняла. Все четверо будут стоять перед доской в течение урока, пока я не услышу, что произошло.

— Как в четвёртом классе?

— Как в четвертом классе. Раз у вас ума не прибавилось вот не настолько.

Народ рассаживался по звонку, а мы вчетвером, то есть те, кто попался на глаза Галинишне, стояли подобно Ливерпульской четверке. Только микрофонов и гитар не хватало. Пришлось парням использовать воображаемые инструменты, на которых они исполняли что-то зажигательное, когда училка отворачивала свой взор от них. Чтоб сильно не выпадать из общественной жизни класса, я «сел на барабаны». Пантомима прерывалась всё чаще, поскольку литераторша периодически оборачивалась на нас, пытаясь засечь ансамбль. Хрена там, музыканты попались опытные, контору палили только многочисленные зрители, периодически фыркающие в такт беззвучной мелодии.

— Корчагин!

— А я!

— Что я сейчас рассказывала?

— Вы рассказывали про мутного и бесполезного человека по фамилии Добролюбов.

— ЧТО?! Это ты сейчас всерьёз? Совесть русской литературы ты назвал бесполезным человеком?

— Ну да. Подумаешь, критик. Критиковать каждый может, особенно кто сам ничего родить путного не способен. — Даже жалко стало на целых пять минут нашу училку.

— Да как ты смеешь! Ты его мизинца не стоишь!

— У него нет мизинца, он давно сгнил. И вообще, литературоведы и критики — это пиявки на здоровом теле литературы. Да и на нездоровом тоже. Что ваш Добролюбов сделал? Плевался в тех, кто ему не нравился, злопыхал на всё то, что не мог осознать?

— Выйди из класса, Корчагин! Таким как ты не место в школе!

— А что, Галина Ильинишна, у нас всеобуч уже вычеркнули из конституции? Вам бы только измываться над всеми несогласными. Мы тут как генерал Карбышев стоим, а она…

— Это я она? Вы как Карбышев, а я как кто?! Договаривай!

— А у вас грубая сила вместо аргументов. Заткнуть рты несогласным, выгнать тех, кто не может ответить, ведь так проще. Всех не перевешаете!

Последнюю фразу я успел промолчать, чтоб уж совсем не превращать произошедшее в гнусный фарс. Оно мне надо, чтоб родителей Мишиных в школу вызывали? Тут ведь как — тут учитель всегда прав. Стоим как два боксера на ринге, чуть наклонены головы у обоих, дыхание со свистом вырывается из лёгких, пот течет по спинам и впитывается в майки. Благо, что сейчас на боксируют не с голым торсом, а в майках, в противном случае отвисшая грудь Галинишны выглядела бы совсем отстойно. Сейчас же вполне эпик. Блин, хорошо еще, что мои мысли никто не читает — это же просто трэш дикий, я про ассоциации в моей башке.

Всё-таки профессиональная деформация у журналистов тоже имеет место: смотришь на происходящее вокруг, даже когда оно касается лично тебя и нифига не забавно, а в голове всё также складываются строки, описывающие ход событий. И ведь мало простого описания, надо поярче, чтоб запомнилось или хотя бы улыбнуло читателя. Прикиньте — идешь по гололёду, падаешь, потом сидишь с отбитым задом и на воображаемой клавиатуре строчишь: «Какое громкое падение! Все с замиранием сердца наблюдают, сможет ли всеми признанный мастер пера подняться, или его реноме окончательно обрушилось?!»

Сколько мыслей успевает подумать мозг за одно мгновенье — даже удивительно. Одним полушарием смеюсь над собственными привычками, а другим анализирую, что предпримет классная. Пожалуй, она впервые столкнулась с противником, выступающим с ней в одном весе. И сейчас мне невыгодно показать, что на самом деле я супертяжеловес, а она просто середнячок до семидесяти пяти килограммов. Ага, отдышалась училка, сейчас что-то будет.

— Мне кажется, Корчагин, ты забываешься. Вы, молодой человек, забыли, что в таком тоне разговаривать с учителем недопустимо. Думаю, что такое поведение заслуживает того, чтобы его разобрали на комсомольском собрании класса. Тихонова, ты всё поняла?

— Галинишна, вы не член ВЛКСМ, ваше мнение в данном вопросе вряд ли учитывается.

— Ты в этом так уверен, Корчагин?

— А вы разве член партии? Насколько я знаю, вы беспартийная товарищ. Или как правильно сформулировать это словосочетание?

— Ты даже это не выучил!

— Какие учителя, такие детки. И вообще, может мы прекратим балаган и продолжим урок? — Я уверенной походкой проследовал к своему месту за партой и уселся за него.

— Я не поняла! Тебя кто сажал?

— Право сажать в нашей стране предоставлено компетентным органам. — Полная тишина в классе сменилась дружным смехом. Это хорошо, а то уж больно внимательно детишки вслушивались в нашу словесную баталию. — А ваше право казнить или подвергать детей наказаниям не подтверждено Правилами для учащихся. Или у вас есть какие-то секретные инструкции? За это в угол, за то перед классом на целый урок, а вон за то — вообще линейкой по пальцам.