Юрий Ра – Дневник восьмиклассника (страница 4)

— Корчага, давай мы никому не будем рассказывать про этот случай? Когда я тебя огрел портфелем, а ты случайно попал мне в болевую точку. Ведь случайно?

— Давай еще раз ударю, если не попаду — значит точняк случайно. Лады, Корней?

Одноклассник почему-то отскочил, ему идея с экспериментом не понравилась. Он вообще выглядел слегка того, словно по башке портфелем не я получил, а он. Или это у него срыв шаблона моего поведения так отразился на лице? Добавить, что ли для окончательной фиксации? Какой я стал кровожадный в этом теле. Хотя может статься так, что глубокой разочарование произошедшим попадаловом, если выражаться без мата, наложилось на общую негативную картину восприятия мира того Миши Корчагина, который жил в этом теле ранее. Надо и дальше контролировать мысли и особенно слова, которые будут слышать окружающие. За мат в школе попадёт, а уж дома тем более. И еще хуже, если полезут слова из моей прошлой будущей жизни. Тем более, если я продемонстрирую невъ… (стоп!) охренительный объём знаний обо всём.

Пока идем в школу с Корнеем, прикидываю лексикон советского школьника. Всякие там чуваки с чувихами проканают, шухер с бабками тоже. Тем более, что слово «бабки» пришло из таких дремучих времён… В бабки еще до революции играли, все эти «ставлю бабки на кон», «насшибал бабок» — это выражения из старой народной игры. Бабки — коровьи кости, точнее определённые фаланги пальцев. Откуда знаю? Так журналист я или погулять вышел? В эти времена в бабки уже давно не играют, только старики застали ту игру, они помнят.

Ну здравствуй, школа! Глаза б мои не смотрели на это безобразие. Серый словно тюрьма блок в форме буквы «Н». В Англии это форма очень прилюбилась в двадцатом веке при строительстве тюремных зданий, а в СССР по этому проекту строят школы. Смешное совпадение, конечно, но уж что есть. Фасад этого безобразия из как бы белого силикатного кирпича украсил самодельный плакат «Здравствуй, школа». О как, это я не подумал, это мои глаза прочитали, выходит. Несколько шариков над дверью — негусто у людей с оформлением праздника. Все банты на головах у девочек, а нехватку цвета на картине всеобщего типа ликования восполняют астры в руках школьников. То есть присутствуют и другие цветы, но астры доминируют. Астры и десятиклассники.

Эти монстры возвышаются над всеми, включая учителей. Немудрено — учителя в большинстве своём из послевоенной поры, их кормили в период роста настолько хреново, что шансов дорасти до своей биологической нормы не было ни у кого. Если только у кого-то генетический сбой все силы организма направил в физические кондиции в ущерб мозгам, но такие в учителя не идут. Им дорога в спорт, а потом в государственную Думу. А не, для думы пока время не пришло, так что остаётся спорт или физический труд на свежем воздухе за зарплату, а если не повезёт, то за пайку. У выпускного класса лица полны решимости добить этот проект до финала, а уж там свобода, настоящая жизнь и никто не указ. Наивные такие. Я вот на их месте никуда не рвался бы так резво, уже в курсе, что… Погодите, так я и так почти на их месте. Стою на дурацкой школьной линейке в толпе таких же учеников! Всей разницы, что у тех вариантов нет — выпуск и точка. А у меня впереди целый год, чтоб понять — учиться дальше или выпускаться отседова после восьмого.

— Бла-бла-бла, дорогие дети! Вас ждет увлекательный бла-бла-бла…

— Достали уже, одну и ту же хрень запузыривают каждый год, донеслось откуда-то сзади и сбоку.

— А ты хочешь, чтоб тебе каждый год новое сочиняли про старое? Ничего ж не меняется, только переходим из класса в класс. — Донеслось сзади.

— Этот год добью, и в шарагу какую-нибудь уйду, чтоб больше за ручку не ходить в столовку.

— А ты что, всё еще за ручку ходишь? Уже пора за ножку! — Дружное сдержанное ржание нашего восьмого «Б» заглушило бодрое, пусть и гнусавое бормотанье из усилителя.

— А ну-ка все замолчали! — Подала голос классная училка. Не в том плане классная, что в мини и с третьим номером, а классная руководительница. Сказал бы, что старая, но язык пока не поворачивается. Мне в прошлой жизни пары месяцев до пятидесяти лет не хватило дожить, а эта помоложе. Но если честно, на молодуху совсем не тянет. Я был ого-го, огурец! Нет, с пузиком, куды ж деваться от трудовой мозоли, но такой вполне бодрый. И костюмчик сидел, и запонки стильные, и машинка раскормленная. Бокс с тренером, не по морде, а по груше для здоровья, всякая движуха, включая доску и лошадок, отжимания и прочее физо. Вот только к турнику не подходил — у нас с ним нелюбовь взаимная. Эта вот тётка, она явно тоже не по турникам, не по велосипеду. И глаза не горят здоровым оптимизмом. Ой, наплачемся мы с ней. А она с нами.

Торжественная линейка закончилась тем же, чем и всегда на протяжении многих лет во всех школах: выпускной класс похватал первоклашек из расчета два мелких в одни руки, и ушли в школу. А уже потом и нам разрешили втянуться в нутро здания, причём старшаки, которыми являемся теперь и мы, зашли последними. Нам что, дураков нет вперед рваться. Пара альтернативно одарённых (вот такой оборот тут неизвестен — аккуратнее надо) решила покурить в ожидании начала уроков, но была пресечена классной. То есть тут не всё хорошо в плане дисциплины, но и не всё потеряно. Я даже не знаю, какой вариант в моём случае лучше. Скорее всего, мне было бы комфортнее в анархическом обществе. Хотя и не без траблов на первое время — чувствуется, что авторитета у этой тушки никакого, если только в отрицательных величинах его измерять. Ничего, прорвёмся, раз меня в той жизни не прикопали, глядишь, и тут не победят. Мдя, насчёт «не прикопали» было сильно.

2 сентября 1981 года

«Дорогой дневник, я буду записать в тебя некоторые свои мысли, которые стали приходить мне в голову. Не все подряд, а самые необычные или достойные того, чтобы их запомнили навсегда, навечно. Очень надеюсь, что Павлик не доберется до тебя, поскольку читать чужие дневники подло и мерзко. Только последняя тварь полезет в вещи своего брата и станет читать без разрешения его дневниковые записи. Если такое произойдёт, я порежу на куски очередную любимую его игрушку, а потом сожгу её за гаражами. Примерно так, как я казнил его плюшевого медведя…»

Не все записи можно читать посторонним, не все тайники можно защитить со стопроцентной надёжностью. История с игрушкой, если я ничего не путаю, произошла в прошлом году. Мелкий оставил своего медведя на балконе, от намок и заплесневел. Был найден родителями в самом ужасном виде и молча ими выкинут, я в том эпизоде проходил как свидетель. Павлик счёл, что мишка потерялся, а потом и вовсе забыл про него. Если этот идиот залезет ко мне, то точняк не удержится — побежит сдавать своего старшего брата, забывшего об учтивости. Мало того, он и доказательную базу подтянет для железной аргументации своих обвинений.

«Вчера у нас был первый учебный день в этом году. Если бы я заранее не знал, или на некоторых учебниках не было пометки „Восьмой класс“, то на уроках бы об этом счастливо забыл: скучный гундёж в привычном стиле до уроков, всё те же предметы, учителя и пацаны в классе. Одно различие — все здорово подросли, особенно мальчишки. Самый мелкий пацан в классе теперь выше самой здоровенной кобылы. Оценок в первый день учёбы я не получал, так что день прошёл хорошо».

На самом деле оценки были, но практически все со стороны одноклассников. А они оценивают не по пятибалльной системе, там шкала плавающая. От двоичных «пацан / не пацан», «свой / чужой», до десятибалльных с десятыми долями и оттенками, когда оценивается не только техничность и артистизм, но и понтовость с безбашенностью. Как Корней не шифровался, а моя ответка на удар портфелем не осталась без свидетелей. Так что наезды, пока лёгкие, начались не только на меня, записного мямлю, но и на Андрюху, который «хватку потерял» за каникулы. Совершенно уверен, что первое сентября обошлось без драки только по причине праздника и белых рубашек. Когда на тебе белая рубашка, новые брюки и ботинки, которые так жмут и натирают, что нельзя не забыть об их новизне… В такой ситуации настроение подраться обычно уступает желанию побыстрее вернуться из школы и снять нахрен все эти шмотки, надеть нормальные растянутые штаны, кофтёнку и кеды, в которых не страшно ни в грязь, ни на войну. Всё равно они хуже выглядеть уже не могут.

Сука! Я как вспомню, что завтра опять совать ноги в инквизиторские колодки! Может, забить на ботинки и ходить в кедах? Даже несчастное тело, утерявшее изначального носителя, даже оно вздрагивает, когда вспоминает процесс покупки башмаков, слёзы и мольбы не покупать это говно.

— Мама, я не надену их! Они мне жмут! И трут, и в них неудобно.

— Ничего другого для тебя не сшили. Или ты хочешь, чтоб наша лёгкая промышленность выпустила ботинки специально для Мишеньки Корчагина? Носи что дают, они разносятся и тереть перестанут.

Оказывается, тут считается нормальным издеваться над организмом в надежде, что разносится. А может, детей заранее приучают терпеть неудобства и лишения. Чтоб они выросли закаленными бойцами. И были готовы отдать жизнь за отчизну, как в том анекдоте: «Готов по первому требованию отдать свою жизнь за Родину, нахрена она мне такая! В смысле жизнь!» Может, секрет берсерков как раз в этом, а не в мухоморах? Когда ничего слаще этих самых мухоморов не видишь, то броситься на стену щитов с бешеным рёвом становится ничуть не страшнее чем жить дальше. Чего-то я не очень оптимистично смотрю на жизнь, с этим надо завязывать. Зато я тут самый умный! Один из всего класса на уроке анатомии не бросился рассматривать картинки из раздела про половое размножение человека. Он почти в самом конце книжки. Чего я там не видел, спрашивается?