Юрий Попов – Одинокий, грустный и весёлый. Недетская сказка (страница 4)
Д-р Пробкин: (смотрит на часы) Ты, Исидор, давай покороче.
Ем. Слабительный: (с места) Не робей, Исидор! Дуй до горы!
Исидор Подопригора: А я и дую! Значит кумекал я вчера с етой пигалице – Тяпкиной насчёт ребятишек ваших, больных. Она мне и говорит: «Есть, Исидор, у нас пара ребятишек, больных етой… самой… пепсией. Помереть вишь не успели!»
Д-р Тяпкина: (гневно) Этого я не говорила!
Исидор Подопригора: (задумчиво) Может быть… Так я хочу сказать: покажите их прохфессору. Авось подлечит родимых!
Д-р Лейкоцитов: Это к делу не относится.
Исидор Подопригора: Ну, не относится, так не относится. Я кончил (идёт к окну и садится на подоконник).
Д-р Пробкин: (в раздумье) А ведь это мысль! Николай Альфредович, разрешите сказать несколько слов.
Д-р Лейкоцитов: Говорите.
Д-р Пробкин: (торжественно) Предлагаю этих ребят показать профессору Попову, чтобы он их продемонстрировал аудитории и подтвердил наш диагноз. Хорошо придумал?
Д-р Ляпкина: Правильно! (аплодисменты)
Д-р Лейкоцитов: На этом заседание Совета будем считать закрытым. Голосование насчёт утки проведём завтра.
Хозяйственную часть поручаем Слабительному, больных д-ру Пробкину А теперь спать, спать…
На этом Совет закончил свою работу Три дня готовился персонал больницы к встрече проф. Попова. Спорили, голосовали, предусматривали и… не предусмотрели.
29 июня, в 3 часа дня, когда Емельян Слабительный запрягал лошадь для встречи профессора, во дворе больницы появился человек.
– Здравствуйте, товарищ! – обратился он к завхозу.
– Здравствуйте. Не мешайте работать. Самого профессора едем встречать.
– Так я и есть профессор. Профессор Попов.
Трудно сказать, сколько простоял бы Слабительный с открытым ртом, если бы из больницы не выскочил д-р Лейкоцитов.
– Профессор! Здравствуйте! Вы уж извините нас, что не смогли встретить. Думали, что приедете часа в четыре.
– Ничего, ничего. Врачи собрались?
– Через минуту все будут в сборе, – заявил Лейкоцитов и куда-то убежал.
Через час профессор начал читать лекцию. Народу было много. В первом ряду сидели Лейкоцитов, Тяпкина, Ляпкина и что-то записывали. Емельян Слабительный где-то хлопотал насчёт утки, Пробкин – насчёт ребят. В комнате было душно. Часы уже три часа показывали половину пятого.
– Ну вот и всё, – закончил профессор. – Надеюсь, всё понятно?
Публика захлопала. К столу подошёл Лейкоцитов.
– Разрешите поблагодарить Вас, профессор, от имени всех слушателей, – Лейкоцитов крепко пожал профессору руку. – А теперь, так сказать, в виде иллюстрации разрешите показать Вам и всем сидящим здесь двух ребят, больных токсической диспепсией.
Лейкоцитов хлопнул в ладоши, и в комнату вошёл д-р Пробкин, неся на руках двух малышей. Профессор надел очки и внимательно осмотрел ребят.
– Так вот, товарищи, – сказал он. – Я вижу, что в токсической диспепсии вы разбираетесь довольно слабо. У этого малыша – менингит, а у этой очаровательной девочки – заворот кишок! Вы ошиблись, но таких ошибок мы, врачи, допускать не имеем права. Читать надо больше и учиться. Постоянно учиться!
Автор не берётся описать немую сцену, которая под силу разве что Гоголю.
Профессор попрощался и вышел из аудитории. По дороге на станцию его догнал на телеге Исидор Подопригора.
– Осрамились наши дохтура, прохфессор! Ну ничего – мабудь да подлечат ребят? Уж больно малыши славные!
– Подлечат, товарищ, подлечат! Человеку свойственно ошибаться.
– Вот и я так кумекаю. Мабудь покушать хотите? У нас сегодня утка…
– Не стоит право. Меня ещё двое больных дожидаются.
– Ну, как хотите. Утка уж больно неважнецкая! Тогда садитесь – подвезу, что ли! Вишь какое дело, Кузька! Трогай! – и Исидор Подопригора стегнул лошадь.
А утка действительно оказалась неважной, потому что Емельян Слабительный заболел токсической диспепсией.
Моя жизнь в искусстве
Когда я убедился, что химия мне не по нутру, я пришёл и сказал об этом своей тёте. Тётя посмотрела на меня, как смотрят на утопленника, которого уже нельзя воскресить, смахнула на всякий случай со стола пару тарелок и вышла из комнаты. Через минуту послышалось жалобное мяуканье нашей кошки, но это не вызвало у меня ни сострадания, ни раскаяния. С тех пор как я живу у тёти, я стал чёрствым, бессердечным человеком.
Вечером, когда над нашим домом зажглись звёзды Большой Медведицы, в мою комнату вошла тётя Шура и молча начала ходить от книжного шкафа до тумбочки. Я заинтересовался этим, сел в кресло и стал заниматься подсчётом: если считать, что между шкафом и тумбочкой 8 шагов, а тётин шаг содержит в себе не больше 75 см, то в общей сложности за полчаса хода тётя проделала что-то около 1 км. Таким образом, мою тётю можно считать неплохим, хотя и маломощным двигателем. В начале 2 км тётя остановилась перед креслом, в котором сидел я, внимательно посмотрела на меня и, промолвив: «Так я и думала!», принялась за 2-й км. В конце концов, тётина фигура примелькалась, и я стал засыпать.
Меня разбудил строгий голос тёти Шуры: «Юрий! Ты будешь артистом!» Я глупо вытаращил глаза. «Да, да, артистом! В тебе есть что-то артистическое», сказала тётя и уставилась на мою шею. Спросонок я и не разобрал, что во мне есть, но на всякий случай подошёл к зеркалу и посмотрел на шею. Нет, шея была абсолютно чистой! Когда я наконец уразумел, что задумала тётя, то очень удивился.
– Ведь Вы всегда говорили, что у меня отвратительная дикция. И потом, я слишком поздно стал выговаривать букву «р». Доктор Диспепсия считает, что у меня что-то с голосовыми связками.
– Ты всегда был шалопаем! – невозмутимо сказала тётушка. – Ну, ничего. Будем работать! Не надо забывать, что «терпение и труд всё перетрут».
Я с ужасом подумал о своих голосовых связках. Но так как скоро предстоял мой день рождения, то я не стал противоречить, и мы стали заниматься. Тётя когда-то выступала в любительских спектаклях и кое-что понимала в театральном искусстве.
– Прежде всего, тебе надо вправить дикцию! – сказала она и надела пенсне. Я почувствовал, как на моём затылке стали медленно подниматься волосы.
– Для этого выучи вот этот стихотворение и повторяй его до тех пор, пока не будешь внятно произносить каждое слово, – и тётя протянула мне исписанный листок.
С радостным чувством, что всё обошлось благополучно, я взял стихотворение и начал зубрить:
Выучить эти четыре строчки было в конце концов не так трудно, гораздо труднее внятно произносить каждое слово. Попробуйте сами! Через полчаса я убедился, что д-р Диспепсия был прав, и с моими голосовыми связками не всё благополучно.
Тогда я пошёл в аптеку и купил себе десять пакетов «борной». Прополоскав себе горло, я снова принялся за декламацию, но ничего не получилось! Я просто разучился внятно произносить слова! И чем больше я старался, тем хуже получалось. Тогда я решил петь, но так как я долго не мог подобрать подходящий мотив, то очень заинтересовал этим нашего соседа, Антона Кирилловича, человека весьма спокойного и положительного. Сначала он спросил, чем объяснить, что я так весело настроен, не случилось ли что-нибудь с моей тётей? На это я ему ответил, что всё в порядке: тётя сидит в ванной, а я вправляю себе дикцию. После этого он предложил мне свои услуги – сбегать за доктором – и почему-то стал намекать на психиатра. Я вежливо отказался и продолжал в том же духе. А к вечеру Антона Кирилловича куда-то увозили, причём он пытался всех уверять, что «всё это – ерунда!», «он скоро вернётся» и «теперь, дескать, и дома передвигаются».
«Вправлял» я себе дикцию приблизительно с неделю. Сначала декламировал медленно, потом тётя Шура заставляла меня говорить всё быстрее и быстрее. Если бы в это время кто-нибудь подошёл к нашей комнате и прислушался, то очень удивился бы, услышав следующие возгласы тёти Шуры:
– Быстрее! Ещё быстрее! Немножко тише! Резвее! Так, так. Не «помидор», а «коридор». Так. Тише. Т-п-р-р-у!
После этих занятий я себя чувствовал весьма скверно и обыкновенно впадал в чёрную меланхолию.
Как-то чудным весенним днём ко мне в комнату вошла тётя, села в кресло и торжественно спросила:
– Юрий! Что бы ты хотел приобрести?
– Велосипед, – не задумываясь, ответил я и понимающе посмотрел на тётю. Ведь скоро у меня должен быть день рождения!
– Так, так, – тётя забарабанила пальцами по ручке кресла, – сейчас мы будем с тобой разыгрывать маленькие сценки. Допустим, что я тебе дарю деньги, и ты идёшь в магазин покупать себе велосипед.
Какое разочарование! Я подошёл к тёте, изобразил на лице глупую улыбку и взял у неё из рук воображаемые деньги.
– Так, теперь ты входишь в магазин, подходишь к прилавку и обнаруживаешь, что у тебя из карманов вытащили все деньги.
Я подошёл к письменному столу и стал судорожно выворачивать карманы. Из карманов посыпались карандаши, какие-то бумажки, три пуговицы и множество всяких крошек. Денег не было! Когда пыль в комнате немного улеглась, я схватился за голову, выдрал для усиления эффекта пару клочков волос и с криком «слямзили!» выскочил из комнаты. За мной выскочила тётя Шура. В середине коридора она меня остановила: