Юрий Попов – Одинокий, грустный и весёлый. Недетская сказка (страница 5)
– Во-первых, что это за «слямзили»? А во-вторых, нельзя же скакать, как цирковая лошадь! Разве это игра?
– Это темперамент! – гордо заявил я.
– Так вот, поменьше темперамента, побольше толку.
– Эх, тётя, тётя! Ведь я так хочу иметь велосипед!
– Вот и хорошо! Начнём сначала. Допустим, я тебе даю деньги, и ты идёшь в магазин покупать велосипед.
Я выдавливаю жалкую улыбку и всё начинаю сначала.
С такими сценками мы провозились приблизительно с полмесяца. Я похудел, побледнел и даже стал меньше кушать. Зато тётя говорила, что занятия идут мне на пользу. Ещё бы: я ведь сократил тётины расходы почти наполовину! Но ещё хуже стало, когда тётя решила меня учить гримироваться! Каждое утро, перед завтраком она портила мне аппетит, заставляя мазаться какими-то вонючими мазями. Но так как у меня не всегда получалось так, как надо, то тётя начинала меня скоблить и перемазывать. После этих занятий я как-то особенно стал чувствовать Вертинского, особенно ту песенку, где он поёт, что «устал от белил и румян и от вечной трагической маски».
Потом тётя где-то раздобыла книгу Станиславского «О работе актёра над собой», проштудировала за два дня и две ночи и начала меня мучить по системе Станиславского. От всех этих «кругов внимания» у меня шли круги перед глазами, и я уже хотел идти к одному знакомому доктору, чтобы узнать: можно ли меня ещё спасти или я уже на всю жизнь останусь ненормальным человеком.
К счастью, занятия театральным искусством скоро прекратились. Но прежде тётя, очевидно, решила вообще стереть меня с лица земли. Началось это за завтраком:
– Юрочка, у тебя, кажется, скоро будет день рождения?
– О, да, тётя!
– Я тебе приготовила небольшой сюрприз, но прежде пододвинь мне сахарницу.
– Спасибо, тётя, – робко говорю я и передаю ей сахарницу. Руки у меня дрожат.
– Я решила на твой день рождения пригласить дядю Сёму, тётю Женю, Грачика и бабушку.
Я обжигаюсь кофе, но всё же выдавливаю из себя:
– Ну, что же, это очень мило!
– Тебе придётся выступить: что-нибудь продекламировать и сыграть со мной небольшую сценку.
– Но ведь я не царь, не бог и не герой! Я уже не в состоянии декламировать и играть сценки. Я просто устал.
– Юрий! Ты должен показать родственникам, на что ты способен!
– Родственники и так догадываются, что я ни на что не способен.
– Ты мужчина и должен доказать обратное. И потом, я ведь не даром промучилась с тобой целый месяц.
Я не знаю, кто с кем промучился целый месяц, но спорить с тётей, да ещё перед днём рождения, у меня не хватило сил. Когда я немножко пришёл в себя, наш разговор возобновился.
– Ты будешь читать отрывок из «Евгения Онегина» и играть со мною сцену у фонтана.
– Не лучше ли нам сыграть сценку из «Маскарада» – как раз то место, где Арбенин отравляет Нину?
– Нет, не лучше. Мы ещё слишком мало с тобой занимались, чтобы ты способен был сыграть такую сложную сцену.
Бедная тётя! Она даже и не догадывается, что, если бы мы с ней занимались чуточку больше, я бы угробил её и без помощи Лермонтова!
И вот мы стали готовиться к вечеру. Из «Онегина» тётя выбрала отрывок от «Бывало он ещё в постели» до «рёвом скрипок заглушён ревнивый шёпот модных жён». Особенно меня растрогали строчки о лимбургском сыре и золотом ананасе! Они у меня получались лучше всего! Потом я долго раздумывал – как понимать следующие строки:
Мне почему-то казалось, что «боливар» – это штаны наподобие галифе что ли, но тётя очень скоро меня разубедила в этом.
Ну вот. Над сценой у фонтана мы бились две недели. Мне очень нравилось пугать тётю Шуру словами:
Тётя очень просила, чтобы я поменьше кричал и не так сильно размахивал руками, а то вывихну себе руку. Я же готов биться об заклад, что она это говорила от страха. Но в общем «сцена у фонтана» у нас проходила благополучно.
Наконец, настал знаменательный день. В одной половине комнаты мы соорудили что-то вроде сцены, повесив старую дядину простыню. Перед этой «занавесью» в креслах на стульях уселись дядя Сёма, тётя Женя, бабушка и другие родственники. Сзади всех, на столе устроился Грачик. Я очень волновался и целый день не находил себе места.
Ровно в 8 часов вечера тётя с трудом открыла занавес, и представление началось. Сначала я читал «Онегина». Так как я всё время боялся чего-нибудь забыть, то решил читать как можно быстрее, чтобы не думать об этом. Так я и сделал, буквально ошеломив зрителей.
В антракте ко мне подошёл дядя Сёма и сказал (конечно, из вежливости), что ему очень понравился отрывок из «Мцыри». Я скромно опустил глаза и промолчал. Грачик же попросил меня научить его так быстро говорить, чтобы похвастаться перед сестрёнками.
Во второй половине вечера мы с тётей разыгрывали «сцену у фонтана». Здесь дело обстояло значительно хуже. Несколько раз меня прерывали и просили повторить отдельные строчки. Очевидно, тётя так и не «вправила» мне дикцию! Закончилась эта сцена неожиданно и совсем не так, как у Пушкина. Когда мне нужно было упасть перед тётей на колени, я не рассчитал и сшиб её с ног. Тётя лишилась чувств, а я красный и смущённый стоял перед ней на четвереньках и не знал, что делать. На помощь мне пришли родственники. Тётя Женя стала приводить тётю Шуру в чувства, а дядя Сёма взял меня за шиворот и поставил на ноги, намекнув при этом что-то насчёт горбатого и могилы. Грачик очень смеялся.
Так закончилось моё первое и последнее выступление на сцене.
И несмотря на то, что это был мой собственный день рождения, тётя Шура не разговаривала со мной целый вечер, а насчёт того, что во мне есть «что-то артистическое» молчит и теперь.
Определённо надо заняться химией!
К рассказу прилагается письмо матери (вернее, письмо ей написано на том же листе, что и последняя страница рассказа; именно написано, так как ни последней страницы рассказа, ни письма нет на сегодняшний день в напечатанном виде).
Итак, письмо:
Дорогая мамочка!
Посылаю тебе рассказ из серии «я и тётя». Прибереги его, пожалуйста. Я его написал в один из свободных дней, которые здесь случаются довольно редко.
Между прочим, у меня к тебе огромная просьба: если у тебя-таки выдастся свободный денёк, перепиши рассказ и пошли его Соне. Адрес следующий: Алма-Ата, ул. Шевченко, 44, корп. 4, кв… И скажи, почему я сам это не сделал – нет бумаги и времени – и попроси прислать рисунки. Конечно, на Никоновской у меня всё по-прежнему. Ничего интересного и особенно весёлого. Адрес тот же: 23861 – Е. Пиши, мама, обязательно. Поцелуй сестрёнок и передай привет Коле.
Крепко-крепко целую,
Твою Юрий.
17/III – 44 г.
P.S. Покажи рассказ Папе.
Обязательно напиши, когда получит.
Уж не жду от жизни ничего я[1]
Он шёл по улице какой-то обречённой походкой. Его согнутая крючком фигурка, опущенная голова и странная походка обращали на себя внимание прохожих.
Некоторые заглядывали ему в лицо, видели, что оно ещё слишком молодое, видели, что его лицо, как и вся фигурка, выражали какую-то обречённость, какое-то непротивление своей судьбе, очевидно страшной и тяжёлой.
Он прошёл улицу, завернул за угол, вышел на площадь и шёл дальше такой же равномерной автоматической походкой.
Он думал.
Мысли его были сбивчивыми и противными. Иногда появится на секунду светлая мысль, блеснёт и исчезнет, растворится в хаосе серых мрачных мыслей.
Но вдруг он почувствовал, что мысли имеют какую-то закономерность, что они выливаются в определённый разлёт, имеют определённый ритм.
Он почувствовал слова. Почувствовал, но не мог ещё никак осознать их. Они ими казались, они приближались, принимали более яркую форму. Он чувствовал и приближение, ему становилось страшно – настойчиво и жестоко.
Наконец, он узнал их – ему даже показалось, что чей-то глухой голос произнёс: «Уж не жду от жизни ничего я».