Юрий Погудин – В защиту человека. Сборник статей (страница 2)

Из принципа различия живых и / или неживых объектов только по категории единичного существования понятие ипостаси развилось в принцип отличия человека от своей собственной духовно-душевно-телесной природы, от мира, от каждого другого человека, от общества, от ангелов и от Бога. Учение В.Н. Лосского, с одной стороны, не противоречит Священному Писанию, с другой – содержит зерно для раскрытия духовного щита жизней пренатальных детей.

Учение об ипостаси человека чрезвычайно трудно для усвоения, потому что содержит в себе апофатическую неопределимость. Поскольку человек есть живой образ Живого Бога, то познавая Бога, познаем и человека, а познавая в человеке образ Божий – познаем его Создателя. Благодаря этой обоюдной теологически-антропологической связи, богословская мысль движется в двух встречных направлениях, скрещивающихся в тайне Богочеловечества Христа.

О несводимости человека на его природу знает псалмопевец Давид (Пс. 138:16): зародыш мой – значит, «я» не есть зародыш. Зародыш есть моя природа. Я – ипостась, зародышем обладающая.

Веками позже удивленно рассуждает Паскаль: «Тот, кто любит кого-то за красоту, любит ли он его? Нет, потому что из-за ветряной оспы, которая убьет красоту, не убив человека, он его разлюбит. И если меня любят за мою рассудительность, за мою память, – любят ли меня? Меня? Нет, потому что я могу утратить эти качества, не утратив самого себя. Где же оно, это я, если оно ни в теле, ни в душе?» [14, 269].

Вслед за Паскалем вопрошает Алесей Лосев: «Я задаю себе вопрос: что такое я, мое собственное Я, где оно, чем оно отличается от всего другого? Я вижу мои руки, ноги, голову – есть ли это мое Я? Нет, рука – моя, но не само мое Я, как равно она – белая, но не сама белизна, круглая – но не сам круг. То же и о ноге, и о голове. То же и обо всем теле. Тело – мое, но оно – не само Я. Что же еще есть во мне кроме тела? Во мне есть сознание и бесконечность видов переживаний. Суть ли они мое Я? Нет, они – не Я. Моя надежда, мой страх, моя любовь, моя мысль, мое намерение суть мои, но они – не сам Я. Я их имеет, как ведро содержит в себе воду. Но ведро – не вода. Перебравши все возможные мысли, чувства, поступки, я обобщаю и объединяю все это в одно общее понятие души. Но, очевидно, и душа не есть я; и это – уже по одному тому, что она моя» [3, 206].

Бытие человека несводимо не только на физиологию, психологию, но и на идеалистический спиритуализм. Я мыслю умом, но я не есть ум; я чувствую душевные переживания сердцем, но я не есть сердце; я действую волей, но я не есть воля. Всё это в совокупности – и ум, и сердце, и воля, составляющие душу, и тело, душа и дух – относится к полноте природы человека. Но человек несводим на неё.

Идя от понятия целого как синтеза, Лосев обосновывал новый уровень, новое качество в целом по сравнению с суммой составляющих его частей. Целое – больше, чем просто «совокупность частей». Но и на этом пути мы не дедуцируем ипостась человека. Так как всё, что мы будем в нём находить – ум, дух, душу, сознание, тело и т.д. – образует природу человека как целое. Ипостась же не есть ни часть природы, ни природа как целое. Она есть единичность носителя, субъекта, обладающего цельностью природы.

Ипостась человека есть Божий дар уникального и неповторимого бытия. Понятие ипостаси восприемлется в акте религиозной веры и философском узрении, не являющимися очевидными основаниями для биологии, медицины и юриспруденции как изолированных областей знания. Тело можно увидеть, а душу – почувствовать. Ипостась же не дана нашему восприятию как внеположный ему предмет; она сама и есть воспринимающий разум. Она становится предметом восприятия в акте самосознания, отделяющем Я человека от пространства и времени.

Учитывая определение мифа Лосевым как «в словах данной чудесной личностной [курсив – Ю.П.] истории» [2, 240] перефразируем его же мысль: «Если нет» человека как ипостаси, «самого по себе, то как можно говорить о его происхождении, о его истории, о его эволюции, о его физиологии, психологии, социологии?» Кто «же именно в таком случае» зачинается, рождается, развивается? [2, 293].

Быть чем-то и кем-то значит отличаться от всего иного. Если предмет мысли сливается с чем-то иным, мыслить этот предмет невозможно. Поэтому бытие есть всегда не бытие вообще, но определенное бытие, именно такое, а не иное бытие. Определенность его есть его фигурный лик, есть его особенная и несводимая на иное форма. Но эта форма, как бытие-для-других, таинственно являет, выражает и бытие-для-себя. И мы не можем разделить эти два принципиально разных плана непроходимой стеной. «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы» (Лк. 8:17). Личность можно определить как проявленность незримой ипостаси человека в его природе, познаваемой и чувствуемой другими людьми. Личностью становятся, ипостасью же являются от начала и во веки. Ипостась пребывает в ином, отличном от природы измерении бытия – в сверхприродном измерении, открывающемся нам в реальности личных имён людей и ангелов.

Отец Антоний Сурожский связывает уникальное имя человека (Откр. 2:17) с создающим его творческим словом Бога: «Согласно утверждению, которое мы находим как в самой Библии, так и в окружающей Библию традиции, имя и личность тождественны, если имя это произносит Бог. И если мы хотим представить себе все значение имени для личности, которая его носит, может быть, допустимо сказать, что это то имя, то державное, творческое слово, которое произнес Бог, вызывая каждого из нас из небытия, слово неповторимое и личное, и вместе с тем имя это определяет неповторимое, личное, ни с чем не сравнимое отношение, которое связывает каждого из нас с Богом» [цит. по: 15, 137].

Зачинаясь именем-ипостасью, человек, согласно св. Иоанну Дамаскину, сохраняет таинственную связь души и тела даже после смерти: «Если природы единожды ипостасно соединились между собой, то они навсегда остаются неотделимыми. Ибо, хотя душа и отделяется от тела в смерти, тем не менее их ипостась остается одна и та же, – ведь ипостась есть изначальное образование самостоятельного существования каждого. Поэтому и тело, и душа остаются, всегда удерживая одно и то же начало своего существования и ипостаси, хотя и разлучаются друг с другом» [цит. по: 15, 164].

Отец Павел Флоренский подчеркивает, что изначально «христианство было учением не о бессмертии души, а о воскресении мёртвых» [8, 386]. Из понятия смерти «второй» в Апокалипсисе (Откр. 20:14) следует, что душа не только смертна, но что она – неминуемо и безвозвратно смертна, если человек в своей земной жизни выбирает бытие вне Бога. Но смертность души не означает небытия, потому что обладающая и телом, и душой ипостась вечна и неуничтожима.

В одной из поздних бесед Алексей Лосев аргументирует: «Мы говорим: «Я умру». Подлежащее «Я» здесь выше своего предиката – «умру». Смерть – одно из состояний «Я»-субстанции, сопровождение «Я». Точно так же, говоря «стена белая», мы признак – белизну – не идентифицируем со стеной. Ведь белым может быть что угодно» [4].

Смерть есть разделение единства природы, не прекращающей своего бытия тождеством ипостаси. «Кто» ипостаси не только обладает разными «что» природы, но и соединяет их в одно целое. Ипостась есть самотождественная единичность, сообщающая цельность природе. В человеке душа и тело соединены ипостасью. Во Христе Божество и человечество соединены Ипостасью Бога-Сына. Человек – образ Христа [15, 93-101]. Бог создал человека по образу единства Божества и человечества в Господе Иисусе Христе, союз мужа и жены – по образу единства Христа и Церкви, семью с детьми и Церковь – по образу Единства в Любви Ипостасей Пресвятой Троицы.

Кроме самых первых людей – прародителей Адама и Евы, созданных Богом как начало человечества, каждый последующий их потомок есть существо сотворённо-рожденное. Ипостась не создается "автоматически" вследствие биологического закона. Бог творит ипостась в особом, новом творческом акте. Биологический закон соединения мужской и женской гамет определяет зарождение человеческого естества, но не самой ипостаси. Ипостаси творит Сам Бог и только Он.

По ипостаси человек творится Богом в момент зачатия, по природе – рождается родителями. Человек – совместное произведение Бога и отца и матери, он творится-рождается в Бого-родительской синергии. Без воли Бога не зачинаются и не рождаются дети. Родители рождают ребенка в жизнь временную, Бог же дарует во веки пребывающую ипостась, и Он воскресит в конце времен тело и воссоединит его с душою. А значит, родители – не собственники детей: ни созревающих во чреве, ни родившихся.

Ипостась человека как творческий акт Бога иерархически выше рождаемой родителями природы, а потому в пределе Вечной жизни каждый человек – Божий, Богом создан и благословлен в жизнь. Поэтому нельзя родителям считать себя единоличными вершителями судеб своих нерожденных детей. Мы в ответе пред Богом за них, в ответе пред Источником Жизни за решения об их жизни и смерти.

Бог настолько уважает свободу людей, что дал нам огромную власть друг над другом и власть родителям над зачатыми и растущими детьми. Бог учит людей, а люди – как образ Его – растят и учат друг друга. Но данную Богом власть родители, их родственники и врачи могут употреблять во зло, когда склоняя, подталкивая к "аборту" и совершая его, убивают пренатальных детей, тем самым препятствуя и рождению всех их потомков и, возможно, целых многопоколенных родовых «ветвей». Бог, по Своему превышающему наше разумение Промыслу, до времени попускает совершаться этому злу (как и другим злым делам), но от этого оно не перестает быть злом, и должно быть остановлено, или, по крайней мере, ограничено.