Юрий Пахомов – Экспедиция за счастьем. Психология и философия парного танца (страница 3)

Обычно два раза в год я выступал на традиционном клубном конкурсе, и просил кого-нибудь из знакомых сделать видеозапись. Потом – месяц приходил в себя после шока: слишком уж был велик разрыв между тем, как все роскошно и замечательно изнутри и как безобразно снаружи. Я так и не дошел до уровня, когда смотреть на себя со стороны можно с тем же удовольствием, что и танцевать. И никогда не стремился к этому, ясно понимая, что для меня реалистично, а что не очень.

Как-то раз, чтобы лучше подготовиться к выступлению, партнерша подбила меня взять индивидуальный урок у преподавателя из другого клуба. И этот добрый человек чуть не раздавил нас демонстрацией того, какие мы неучи и уроды. Еще вчера я был «достигшим совершенства»: знал в каждом из танцев хотя бы по одной схеме и танцевал их со своей партнершей так, что это безумно нравилось и нам самим, и тем, кто это видел. А что теперь? Мы стали ходить на занятия в более серьезный клуб, чтобы восстановить и освоить элементарные технические моменты. Но от прежних своих завоеваний не отказывались. Техника техникой, а танцы танцами, ничей авторитет не мог отменить уникальности нашей пары. Если более-менее выучили схему и нравилась музыка, то ураган эмоций в танце возникал с неизбежностью восхода солнца.

Мне всегда было не все равно, под какую музыку танцевать. Качество звучания могло быть любым, но далеко не любым должно быть само произведение. Нужно, чтобы легко считывался ритм, чтобы удары инструментов не расходились по ритмике друг с другом и с вокалом. Но и тогда не это было главным. Главное – это должна быть музыка, от которой тебя прет. Что это за музыка? Разнообразная? Богатая по мелодическому рисунку? Насыщенная драматизмом? Опять мы упираемся в ограниченность языка. Музыка должна быть такая, чтобы между ней и твоим телом не нужен был посредник в виде тебя самого. Тебе не нужно что-то делать, чтобы танцевать: музыка сделает все сама. Эффект «гуслей-самоплясов»: не ты танцуешь под музыку, а музыка танцует тобой! Одно время я был увлечен настоящей охотой за «своей» музыкой. Гигабайтами скачивал на форумах, выпрашивал, менялся. Потом прослушивал, фильтровал, отбирал самое-самое. В результате образовались два битком набитых диска, под каждый из которых можно было танцевать по несколько часов кряду. Так окончательно сложился наш бродячий театр: я, она и магнитофон.

Однажды наша счастливая танцевальная жизнь закончилась. Она и сама не могла объяснить, почему отказалась от того, чем так дорожила. Увлеклась сначала пением, потом фламенко, потом еще чем-то. Я был готов к этому. Поначалу, когда все только начиналось, мне представлялось неслыханной удачей найти и обрести друг друга. Но со временем… Потихоньку я стал убеждаться, что наш опыт не столь уж уникален и единичен. Что его можно воспроизвести. Что моя «половинка» – не единственная на свете. Что в танце я сам – источник счастья и могу сделать счастливой если не любую женщину, то, по крайней мере, многих. В психологии есть такое понятие: интериоризация. Это когда научаешься сам делать то, что прежде мог сделать только вместе с кем-то.

ВТОРАЯ ПАРТНЕРША

Оказалось, что искать партнершу – тоже довольно увлекательное дело. Я вернулся в свой знаменитый клуб и на первом же занятии нашел нужного человека. Ее отклик на меня не обладал той силой, к которой я привык. Но он все же был! Я еще не знал, что нашел ее, мне еще казалось, что я продолжаю поиски. Но на самом деле все уже решилось.

Первые недели наш с ней танец не запускался с полоборота, приходилось тащить его на себе, как бы через силу накачивать энергетикой. Но партнерша быстро почувствовала вкус к тому, что мы делаем, и старалась быть на уровне. Наши усилия приносили плоды, градус танцевания повышался, глаза и тело становились более живыми и говорящими, к тому же вскоре пара стала одной из наиболее успешных  в группе. Через какое-то время я вытащил ее на конкурс, мы неплохо выступили в своем начинающем классе. Это придало куражу, и к лету мы уже были готовы блистать и неистовствовать на открытых площадках. На еженедельную тусовку в одном из московских парков мы приходили практически всегда. Мы были далеко не чемпионы по части техники и сложности фигур. Но по эмоциям, по темпераменту – не знали равных и всегда были в центре внимания. В «непрофессиональных» аудиториях пары с драйвом всегда популярнее, чем пары с мастерством.

Принимать восторги, комплименты, признательность – становилось уже чем-то привычным. Конечно же, это и льстило, и воодушевляло, и поддерживало в стремлении идти дальше. Дальше куда? Уж конечно, не к спортивным достижениям. Двух-трех часов на дискотеке нам не хватало, и в продолжение вечера мы направлялись обычно в какую-нибудь открытую кафешку. Я выпивал стакан пива, и мы очертя голову бросались в водоворот музыки, импровизаций и народной популярности.

Поначалу танцевать хотелось и получалось в основном под «нашу» музыку, в ритмы которой вписывались выученные бальные схемы. Но чем дальше, тем свободнее мы отходили от того, чему учились в танцевальных классах. Для танцоров нашего уровня, с небогатым арсеналом фигур и слабыми навыками ведения – свободная, полноценная импровизация в латине более чем затруднительна. Чтобы танцевать музыку «на автопилоте», волей-неволей приходилось разрывать физический контакт и танцевать отдельно, лишь изредка сходясь в пару и вставляя отработанные кусочки. Это давало возможность импровизировать, оставаясь друг с другом, но не стесняя друг друга «внешними узами». И музыка тогда могла быть любая, лишь бы зажигала! Звездить на танцевальных тусовках, да и в любом месте, куда ни придешь – это, конечно, чертовски приятно.

Изначально зритель не присутствовал в нашем возникающем из музыки мирке, и волшебство танца существовало только для двоих. С приходом зрительского признания внутреннее пространство танца начинало меняться. Зритель становился значимой фигурой, игнорировать которую было уже невозможно. Да, мы танцуем друг для друга. Но и для зрителя тоже! Присутствие зрителя размыкало интимное пространство, вносило в него свознячок. Труднее становилось поддерживать всепоглощающее «мы», легче можно было «потерять» партнершу.

Но вместе с тем появлялась многоплановость. Вовлеченность аудитории, контакт с ней – становились своеобразным резонатором, придававшим танцу дополнительную звучность и как бы более яркое освещение. Танец пульсировал теперь не только в занимаемом парой объеме, но и в зеркале зрительского восприятия. Возникало новое измерение: «Вот здесь я живу в созданной танцем роли. А здесь – могу выскочить из нее и подмигнуть зрителю, оказавшись вместе с ним по сю сторону сцены. А затем – снова нырнуть в действительность танца. Или, наоборот, на полном серьезе начать втягивать зрителя в происходящее действо и делать соучастником, персонажем внутри разыгрываемого события.»

Эта вошедшая в танец третья сила – не просто абстрактный зритель, не «аудитория вообще». Это разные люди, которых ты можешь вовлекать или не вовлекать в контакт. Или даже целые сектора зрительской аудитории. Кто-то знаком тебе, кто-то нет, кто-то симпатизирует, кто-то – восхищен, кто-то – равнодушен. И все они могут стать ферзями в твоей игре!

Сейчас, когда я все это пишу, впервые понимаю: а ведь я никогда не пытался сознательно контролировать и подчинять замыслу переключения с партнерши на зрителя и со зрителя на партнершу. Никогда не задумывался об игре на этих двух потоках энергии. Не стремился регулировать свое присутствие «здесь» и присутствие «там». А какие игры можно было бы вокруг всего этого разыграть – аж голова кружится! Что ж, тем лучше. Значит, это у меня еще впереди. Значит, развивать и насыщать свой танец можно не только на паркете, но и сидя за компьютером!

Правильно танцевать латину я не научился. Зато научился так танцевать, подбирать такую музыку и находить таких партнерш, что все вместе в танце  приносило колоссальное удовольствие. Имея такой багаж за спиной, я всегда сопротивлялся «режиссерским» заходам, случавшимся иногда у преподавателей.  «А вот здесь покажите, как вы знакомились, здесь – как сходились-расходились, ругались-мирились, как завоевывали друг друга и каким апофигеем любви все это завершилось.»  Раздражало все это дико. Зачем изображать то, чего нет? Зачем все это, если есть реальные эмоции? Зачем мешать нам наслаждаться друг другом? Для танцоров – пустая трата времени. Что же касается зрителей, то я точно знаю: аудитория, особенно если она не слишком причастна к бальным танцам, – в большинстве своем чувствует и ценит именно те переживания, которые действительно есть в паре.

Однажды, под Новый год, мы решили сходить на бал. Огромный зал, две-три сотни людей, полумрак, праздничные наряды, блеск игрушек, предчувствие Деда Мороза – все было необычно, все создавало плотную, наэлектризованную атмосферу. На такие вечера люди приходят по-разному: кто за танцами, кто за сексом, кто за физкультурой, кто за долгожданным спутником жизни. Но все были по-особому восприимчивы накануне самого волшебного дня в году. Как никогда, наш танец был насыщен эротикой. Мы упивались друг другом. Наверное, было на что посмотреть, потому что вокруг нас постепенно возникала зона удивленного оцепенения. Небольшая, правда, радиусом метра 3-4 – слишком уж было тесно. Поймал себя на том, что мне нравится дразнить зрителей. Жуть как нравится. Духота, теснота, неуклюжий конферансье, грубые охранники. Да и ругани за оттопыренные локти и прочие части тела огреб предостаточно. Тем не менее – один из самых волшебных вечеров, какие только могу вспомнить.