Юрий Нагибин – Трудное счастье (страница 19)
— Артист, язви тебя в душу! Артист! — любовно говорил Петрак, когда я, не помня себя от счастья, убежал наконец за кулисы.
А Никита только улыбался и тихонько пожимал мне руку.
— Надо его в театральный кружок привлечь, — сказал старший из парней, Сергей Гвозденко. — Да и не только в кружок… Вот что, Николай: приходи-ка сюда завтра, есть разговор…
Дома мама строила на мой счет всякие смелые планы.
— Коле надо ехать в Москву, его возьмут в любой хор. А там… глаза мамы стали большими и далекими, — кто знает… может быть, из него выйдет второй Соколов… — И мама тихонько низким голосом запела: «Соколовский хор у Яра был когда-то знаменит…»
— Может быть… пробормотал отчим. — Может, он окажется годным на что-нибудь и получше…
Когда на другой день я явился в избу-читальню, находившуюся под одной крышей с сельсоветом, там, кроме моих знакомцев, находилось еще несколько парней. Едва я вошел, как один из них сгреб меня за шею своей здоровенной, как лопата, ручищей, притянул к себе и несколько секунд буравил глазами, будто хотел заглянуть мне внутрь.
Это был юноша громадного роста, с замечательно резким, каким-то яростным профилем и черными, торчащими во все стороны вихрами.
— Свой! — сказал он наконец. — Свой в доску!
— Да оставь ты парня, Агафон! — остановил его Сергей Гвозденко. — Так испугать человека можно… Знакомься, Николай: наша комсомольская ячейка…
— Эх, ему бы в «Разбойниках» играть! — мечтательно сказал один из парней. — В самый раз…
— Да погоди ты, сперва о главном поговорим! Ну, Николай, рассказывай свою жизнь.
Это было совсем недорогой ценой за то, чтобы стать актером, и я охотно приступил к рассказу. Поначалу я говорил неуверенно и робко, затем увлекся и как бы наново пережил былое. Ячейка слушала, усердно дымя самосадом. Когда я рассказал о встрече с рыжим парнем, Сергей Гвозденко стукнул себя по колену, обтянутому истертым сукном старенького галифе:
— Слушай, братва, а этот рыжак — настоящий большевик!
«Большевик», — повторил я мысленно. Странно, мне и прежде не раз доводилось слышать это слово, но только слышать — значения его я не знал. И вот сейчас впервые открылся мне смысл этого заветного слова, которому суждено было сыграть такую роль в моей жизни и в жизни всего моего поколения.
Наконец я добрался до последней, позднеевской поры.
— Стоп! — прервал меня Гвозденко. — Дальше мы сами знаем. Чуть коснулся школьной премудрости — мордой об стенку! Известно, кулачью грамотность бедного человека — что нож острый. Ну, дело ясное — пишем его в комсомол!.. Хочешь быть комсомольцем?
— Хочу, — сказал я от души. — Мне очень хочется в спектаклях играть!
Ребята расхохотались, давясь дымом. Сергей Гвозденко сурово оглядел товарищей, хотя губы его вздрагивали от сдерживаемого смеха.
— Нет, Коля, комсомол — это не только в спектаклях играть…
— Дозволь, я скажу, — поднял руку Агафон.
— Валяй.
— Спектакли — одно из средств агитационно-массовой работы, — сказал Агафон и радостно улыбнулся.
— Правильно, — одобрил Сергей Гвозденко, — только вряд ли понятно. Как бы это тебе попроще объяснить, Николай… — продолжал он раздумчиво. — Ну, комсомольцы — это красные конники в мирной жизни…
— Мы — за уничтожение буржуев во всем мире! — выкрикнул Агафон.
— Правильно, — подтвердил Гвозденко. — Ведь это что же получается, товарищи? Революция скоро восьмую годовщину отпразднует, а кулак у нас в Позднеевке сидит себе на земле, да еще над беднотой измывается. Пока мы хребта ему не перебьем, не видать нам свету жизни…
Долго еще говорил Гвозденко, и многое, до того смутное, неясное, становилось мне таким понятным, будто я сам до него дошел.
Из слов Гвозденки я узнал, что деревенская беднота решила соединиться в артель, чтобы на общих началах обрабатывать землю. Для этого из города пришлют чудесную машину — трактор, — которая одна заменит сорок лошадей. К артели отойдут лучшие земли кулаков и подкулачников, поэтому в нее могут вступать и безземельные батраки. Мне вспомнились мои недавние мечты о том, как я вместе с рыжим парнем громлю обитателей Миллионовки. Мог ли я думать, что мои ребячьи мечты так скоро обернутся явью?
— Я все понял, пиши меня в комсомол, — сказал я Сергею Гвозденке.
Так стал я комсомольцем. Мне не пришлось подавать заявление, заполнять анкету, брать рекомендации. Порукой мне служила вся моя жизнь, рубцы на шкуре, рубцы на сердце. Гордый своим новым положением в жизни, я впервые шел по улицам Позднеевки без привычного чувства униженности и страха. За мной стояли Сергей Гвозденко и его товарищи, я словно ощущал на своем затылке их горячее дыхание и радостно думал: «Эти не дадут в обиду!»
У калитки меня поджидал отчим:
— Что так долго? Мать беспокоится.
Я рассказал отчиму о своем вступлении в комсомол.
— Хорошее, правильное дело, — задумчиво сказал отчим. — Но не легкое. Хватит ли у тебя сил?
— Хватит…
— Хорошее дело, — повторил отчим. — Но, знаешь, не говори ничего матери.
— Почему?
— Мать всю жизнь в страхе жила, только сейчас чуть отошла сердцем… — Он понизил голос: — Дело-то кровью пахнет.
— Кровью?..
— А как же! Кулачье задаром свое не отдаст.
То-то Гвозденко сказал, что комсомольцы — те же красные конники. Эх, жаль, что не положено нам звезды на шапку!
Мать выбежала мне навстречу:
— Где ты пропадал, Колька? Катюша уезжает, прощаться пришла…
Тут Катюша и сама выглянула из дверей. В синем городском пальтишке она показалась мне старше и выше ростом.
— Я ненадолго, — сказала Катюша, — к майским праздникам приеду.
Я пошел ее проводить — впервые со дня нашего знакомства. Мне очень хотелось поделиться с ней моей тайной, но я опасался, что она проговорится маме: моя мама была хитрая и всегда узнавала все, что ей хотелось. Но должен же я показать моей подруге, что я стал другим, что у меня теперь новое, мужественное сердце! Это стремление, слившись с нежностью, обостренной предстоящей разлукой, дало мне решимость. Закрыв глаза, я быстро наклонился к Катюше и чмокнул ее в теплую, упругую щеку.
— Как тебе не стыдно! — сказала она так горько, что я растерялся.
— Что же такого… — пробормотал я.
— Стыдно!.. Нехорошо!.. — Она передернула плечами и быстро пошла прочь.
Я остался стоять. Тоненькая фигурка Катюши в последний раз мелькнула среди высоких сухих подсолнухов и исчезла, оставив во мне чувство острой, щемящей жалости.
Странно, когда я возвращался домой, раскаяние и жалость стремительно замещались во мне каким-то парящим, ликующим чувством. «Я решился, я сделал это!» — пело во мне.
Никогда еще не был я так доволен собой. Правда, я до сих пор так и не украл коня и не прославил себя никаким другим цыганским подвигом, но все же я кое-чего достиг в жизни. Я — комсомолец, и, черт побери, я поцеловал девушку!..
Комсомольская работа властно захватила меня. Днем я репетировал в спектаклях, помогал рисовать плакаты, изображавшие кулака-мироеда, папу римского и лорда Керзона — трех, как я узнал, главных врагов станичной бедноты, — а вечерами зачитывался книгами, которые мне ссудил Агафон. Я плакал над страданиями старого негра дяди Тома, упивался революционными подвигами Овода и безнадежно застрял на первых же строках «Капитала». В конце концов я тайком от всех признался в своей тупости моему другу Петраку.
— Не горюй, — сказал Петрак. — Это книга трудная, научная, она требует большой подготовки. Агафон и сам ничего в ней не смыслит…
В течение зимы, при нашем участии, в станице создавалось товарищество по совместной обработке земли, которое мы, комсомольцы, предпочитали называть «коммуной». Такие слова, как «кулак», «подкулачник», «середняк», «бедняк», приобрели в ту пору новое, острое звучание.
Спектакли, которые мы ставили, частушки, которые мы пели со сцены, стихи, которые мы читали, были посвящены разоблачению кулака. Случалось, когда по ходу действия гас или притухал свет, из зрительного зала в голову артистам летели куски глины, камни и другие твердые предметы. Агафону однажды чуть не выбили глаз. Сидя за кулисами и примачивая водой вспухшее, почерневшее веко, Агафон с удовольствием говорил обступившим его ребятам:
— Ярится кулачье, чует свой конец!
Дошло до того, что мы и «ночь» стали играть при полном свете. Впрочем, это не помогало. Однажды, когда мы гримировались в маленькой комнатке за кулисами, в окно влетел булыжник, и Гвозденке иссекло лицо стекольной крошкой. Пришлось во время спектаклей выставлять у сельсовета комсомольский пост.
Отчим оказался прав: наша борьба с кулачьем уже в самом начале окрашивалась кровью…
Как ни скромны были наши постановки, они требовали все же каких-то затрат. Но председатель сельсовета Корниенков, красивый, видный мужчина, с военной выправкой и потонувшим в глубине зрачков взглядом, разводил руками:
— Касса пуста!