Юрий Нагибин – Трудное счастье (страница 20)

Мы тащили из дому последнее, чтобы как-нибудь обставить сцену. Костюмы наши тоже оставляли желать лучшего. Нередко владетельный князь выходил на подмостки в таких штанах, от которых отказался бы даже сторож-пьянчужка Микула. Впрочем, наши снисходительные зрители охотно прощали нам нашу бедность.

Но что значили наши театральные трудности по сравнению с теми, какие ставила перед нами жизнь!

Товарищество поручило нам опись хозяйства новых членов, и нередко бывало, что хозяин, который перед тем владел двумя лошадьми, вступал в коммуну как безлошадный. Вообще у многих середняков, метивших в коммуну, хозяйство таяло, как сахар в кипятке: вместо четырех коров оказывалась вдруг одна, а от трех десятков овец и коз оставался один старый козел…

Мы тщетно искали выхода.

Когда Сергей Гвозденко предложил не принимать в товарищество «резаков» так именовали тех, кто резал свой скот, — Корниенков принял их под защиту.

— Хочешь середняка отпугнуть, бросить его в объятия кулака? — гремел он на Гвозденку. — Не позволю такого извращения линии!..

Гвозденко поехал к секретарю укома комсомола, товарищу Алексею. В глазах всех наших ребят товарищ Алексей пользовался непререкаемым авторитетом: «Так сказал товарищ Алексей», «Товарищ Алексей велел», «Надо спросить товарища Алексея». Мне ни разу не пришлось видеть товарища Алексея, но его направляющую руку я чувствовал поминутно, и он грозил вытеснить из моей души рыжего парня. И вот, чтобы сохранить привязанность моих детских лет, я безотчетно наделил товарища Алексея рыжими волосами, веснушками и бутылочного цвета глазами. Рыжий парень как бы вселился в него, зажил в нем новой жизнью.

— Товарищ Алексей полагает, — доложил нам Гвозденко по возвращении из города, — что наш предсельсовета заодно с кулачьем. Он велел провести с середняками разъяснительную работу: если хочешь в коммуну — так иди честно, со всем хозяйством, а резаков не подпускать к коммуне на пушечный выстрел.

— А что же делать с Корниенковым? — спросил Петрак.

— Гнать его в шею, гниду кулацкую! — заорал Агафон.

— Нельзя, — осадил его Гвозденко. — За него весь сельсовет, да и мужики ему верят. Доказательств-то у нас пока нету.

— Найду доказательства, — упрямо сказал Агафон.

В тот же день Агафон куда-то исчез и возвратился только через неделю. Мы узнали от него, что по совету товарища Алексея он побывал в Ростове-на-Дону, где проживали сыновья заправил Миллионовки — Буртовского, Веремейки, Карачуна и других. Оказалось, кулацкие сынки преспокойно учатся в вузах, куда поступили по выданным Корниенковым справкам, удостоверявшим их принадлежность к беднейшему крестьянству. Мало того, они получали государственные стипендии как лишенные средств к существованию…

Агафон сообщил о делах Корниенкова в губернское ГПУ, там велели приглядывать за ним, но от каких-либо действий пока воздержаться. Наш друг вернулся в станицу хмурый и разочарованный.

Что-то накипало, накапливалось, жить стало тревожно и радостно…

Молодая коммуна Позднеевки приступила к весенней пахоте. Пахали со слезой. Недоставало тягла, в поле выезжали не только на лошадях и волах, но и на коровах. Даже такому несведущему в крестьянском деле парню, как я, было ясно, что коммуна не сладит с пахотой. Овсей Ермолин, Карачун, Буртовский нередко подъезжали на своих раскормленных конях к полям коммуны и кричали:

— Эй, Петрак, Павло, Иван, не подсобить ли вам тяглом? После отработаете, коммунары!..

И вот в станицу прибыл трактор.

Задолго до его появления на столбах и заборах были развешаны нарисованные нами плакаты: «На тракторе въедем в коммунизм», «Трактор — залог победы», «Трактор — осиновый кол в брюхо буржуазии». Хотя я принимал участие в изготовлении этих плакатов, призванных вселить уверенность в сердца коммунаров и страх в сердца кулаков, однако я еще не знал в то время, что такое трактор. Наконец я отважился спросить об этом моего нового друга, Агафона.

— Ну, брат, это такая машина… такая машина — лучше на свете нет!.. — объяснил Агафон.

До того самой великой машиной я считал паровоз, и трактор представлялся мне паровозом, увеличенным в несколько раз. Вот почему я испытал немалое разочарование, когда в назначенный день на улицах станицы, дымя, сопя и задыхаясь, показался невидный металлический жучок. Но, глядя на просветленные лица моих товарищей, я решил, что чего-то не понимаю. Еще сильнее убедило меня в том угрюмое, сосредоточенное, очень серьезное лицо Овсея Ермолина, мелькнувшее в окне, когда трактор проходил мимо его дома. И тогда, преисполнившись великого уважения к трактору, я предложил ребятам поочередно сторожить его по ночам.

— Трактор — не лошадь, это в тебе цыганское говорит, — заметил Сергей Гвозденко. — А сторожем к нему приставлен Авдей-хромой.

Но через несколько дней, побывав в городе, Гвозденко изменил свое мнение:

— Знаете, братцы, а ведь Колька был прав! Товарищ Алексей наказал нам трактор пуще глаза беречь. В нем — вся жизнь коммуны. Мы будем в ответе, если кулаки подранят его.

Решено было по ночам скрытно охранять трактор. Почему скрытно — я и сам не знаю; нам как-то не пришло в голову, что можно было просто давать в помощь Авдею одного-двух комсомольцев. Так нам казалось заманчивее: ведь самому старшему из нас, Гвозденке, едва исполнилось восемнадцать лет…

В первое дежурство назначили меня с Агафоном. Верный совету отчима, я предупредил маму, что у нас ночная репетиция.

Лишь только стемнело, мы заняли пост в скирде подгнившей соломы, в нескольких метрах от шалашика Авдея. Отсюда нам отчетливо виден прикрытый кожухом трактор, уже утративший свой нетронутый, свежий вид: на задних больших колесах между зубьями насохли тяжелые лепешки глины. За трактором расстилается темная деревенская улица, тощий, только родившийся месяц помазал ее по стрежню зеленоватым светом. В окнах темно — станица погружена в сон. Проходит час, два, три; мы сидим, затаившись, за своей скирдой. Но вот совсем рядом слышится шорох. Я крепче сжимаю в руке железный прут и чувствую плечом, как напружинилось тело Агафона. Но все спокойно. Авдей-хромой выбирается из шалашика, в драном зипунишке, за плечом тонкая ниточка блика метит ствол древнего, дедовского бердана. Авдей подходит к трактору, бережно, будто на спящем, оправляет на нем кожух, что-то бормочет про себя и, успокоенный, возвращается в шалаш.

Тугое плечо Агафона давит мне в спину, и таким родным кажется мне твердый нажим его плеча! Эх, хорошо было бы доказать ребятам, что они не ошиблись в своем доверии ко мне! Воображение мое разыгрывается. Вот я один дерусь против Веремейки, Карачуна, Буртовского и Чумака. Сверкают ножи, кровь хлещет из моих ран, но я не сдаюсь. Ребята приходят мне на помощь, враги схвачены, обезоружены, но моя песенка спета…

Затем я вижу собственные похороны: гремит музыка, реют флаги, вокруг все рыдают. Гвозденко и Агафон подводят к моему изголовью Катюшу, она вся в белом. Товарищ Алексей произносит речь: мир потерял незабвенного борца и человека…

Это было так прекрасно, что я стал шептать про себя, обращаясь к мутному, в рваных облаках небу:

— Я комсомолец, я знаю, боже, что тебя нет, я не верю в тебя, но сделай все же так, чтобы кулаки попытались уничтожить наш трактор и чтобы я один помешал им, победил их, и они бы убили меня, чтобы я мог доказать ребятам…

Я так увлекся этой пламенной молитвой, обращенной невесть к кому, что не сразу ощутил яростные толчки Агафона. Очнувшись, я увидел, что дверь избы Карачуна, стоящей наискось через улицу, медленно, сторожко приоткрывается…

— Чуешь? — шепчет Агафон.

Конечно же, чую; жар и холод поочередно охлестывают тело.

— Брать живьем… — предупреждает Агафон.

Что-то ползет, выползает из двери — это скорее угадывается, нежели видится, и вдруг в перехвате слабого света месяца загорается двумя светляками. Черный сибирский кот Карачуна вышел по своему ночному делу…

Агафон так громко выругался, что Авдей-хромой выскочил из шалашика и с берданкой наперевес заковылял вокруг трактора.

На рассвете, основательно продрогнув и намокнув в обросевшей соломе, мы оставили свой пост. Чтобы не будить своих, я пошел отсыпаться к Агафону. Ветхий домишко Агафона был битком набит его многочисленными братьями и сестрами; он притащил какую-то ветошь и постелил для нас обоих в сенях. Вознаграждая себя за долгое воздержание, Агафон свернул огромную цигарку и, яростно дымя, на чем свет крыл позднеевское кулачье. Выходило, кулаки виноваты перед нами, что не покусились на артельный трактор.

12

Утром, когда я вернулся домой, меня встретила во дворе сияющая радостью мать:

— Угадай, кто у нас в гостях!

Мне не пришлось угадывать: на пороге дома стояла молодая девушка в белом платье, до странности близкая мне и вместе чужая, далекая. То была Катюша. Я смотрел на нее, не то радуясь, не то печалясь той перемене, какая произошла с ней за одну зиму. Ее русые волосы приобрели чудесный дымчатый оттенок, глаза стали больше и словно раздвинулись на лице, да и вся она как-то развернулась, оставаясь стройной и худощавой. Несколько месяцев превратили девчонку в девушку.

Я стоял, не смея приблизиться к ней. Над глазом зыбко дрожала соломинка, застрявшая в волосах, но я не решался ее снять. Чувствуя себя распоследним мальчишкой, я, обмирая, думал: «Неужели я ее целовал?»