Юрий Нагибин – Не дай ему погибнуть (страница 4)
— Сейчас слишком поздно думать об этом.
— Да вы стоите любого юноши!.. Ну, а прежде?
— Прежде было слишком рано…
— Между «слишком рано» и «слишком поздно» люди успевают обзавестись семьей.
— А я в эту пору, ваше величество, обручился со льдом. От этого союза детей не бывает. И пока другие создавали себе подобных, я, единственный на земле, осуществил полный арктический цикл. Я водрузил норвежский флаг на обоих полюсах, — продолжал он с волнением и гордостью, — пронес его северо-западным и северо-восточным Великими морскими проходами…
— Да, вы сделали более чем достаточно для славы Норвегии и славы века! Вы, как никто другой, заслужили отдых! — с жаром сказал Гакон.
— Я не совсем понимаю…
— До нас дошли слухи, что вы снова распродаетесь, стало быть, готовитесь к новой экспедиции?
— О нет! — с горечью сказал Амундсен. — На этот раз речь идет лишь о выплате старых долгов. Я все еще не могу расплатиться за Северный полюс. Только не думайте, что я жалуюсь, ваше величество, я объясняю…
— Благодарю вас за откровенность. Тем проще окажется наш разговор. Вы хорошо знаете, Руал, что я самый бессильный монарх в Европе. Стортинг оставил мне лишь одну обязанность — представительство и одно право — бесплатный проезд в трамвае. Но при всей своей строптивости, упрямстве и скупости стортинг не откажет в обеспечении национального героя Норвегии. Вы должны жить в своем доме, в достатке и душевном покое. Но стортингу необходима уверенность, что деньги налогоплательщиков пойдут по прямому назначению, а не на новые рискованные предприятия.
— Что я могу сказать? — грустно начал Амундсен. — Состоятельным человеком вступил я в жизнь, бедняком приближаюсь к ее концу. Нет, я хотел бы стать бедняком, потому что я нищий. Путешествия разорили меня. Сейчас в мире все открыто, и мне, в сущности, нечего делать на этом свете, кроме одного: расплатиться с кредиторами. Я не хочу предстать пред лицом господа бога несостоятельным должником. Благодарю вас за великодушное предложение. Если уж Нобиле способен летать к полюсу, значит героическая пора в исследовании Арктики миновала.
— Счастлив, что вы идете мне навстречу, Руал. Я буду считать мое скромное царствование удавшимся, если у вас будет покойная, величавая старость, чуждая суете повседневных забот.
Открылась дверь, и к королю с пакетом в руках скользнул бесшумный секретарь. Гакон взял бумаги, быстро проглядел их и нахмурился.
— К сожалению, вы оказались слишком хорошим пророком, — сказал он Амундсену. — Дирижабль «Италия» пропал без вести.
— Я надеюсь на лучшее, — холодно произнес Амундсен, — это просто рекламный трюк.
— Увы, это правда, — вежливым голосом сказал секретарь.
— Жаль, там на борту есть человек, из которого мог бы выйти толк…
…Чуть пошатываясь, Биаджи подошел к мотористу Помелле, неподвижно сидящему на льдине, и тронул его за плечо.
— Рад за тебя, старик. А мы-то уж думали, ты отдал концы.
Помелла не отозвался, продолжая так же отсутствующе вглядываться в какую-то ему лишь зримую даль.
— Помелла!.. Помелла!.. Не валяй дурака! — Биаджи легонько шлепнул его по щеке, и моторист, словно кукла, свалился на бок.
— Он мертв! — закричал Биаджи. — Помелла мертв!..
Но, еще не оправившись от шока, люди никак не отозвались на его крик. И Бильери, и Трояни, и Чечиони лишь глянули в сторону Биаджи и продолжали заниматься своим делом. Бильери тащил мешок с провизией, выпавший из гондолы дирижабля; Трояни возился с рацией: коротковолновый передатчик и аккумуляторы тоже благополучно «приледнились»; Чечиони, примостившись на валуне, упаковывал сломанную ногу в самодельные лубки.
Лишь раненый Нобиле, которого Мариано, и Бегоунек перетаскивали в красную палатку, сказал хрипло:
— Что-то случилось с Помеллой… Помогите сперва ему.
— Он уже не нуждается в помощи, — ответил Мариано.
— Тогда предайте тело земле.
— Льду, хотите вы сказать…
И тут Нобиле увидел свою собачку, фокстерьера Титину, живую и невредимую.
— Титина!.. Титина!.. — позвал он слабым голосом. — Пойди сюда, моя собачка!.. Моя маскотта!..
Но, странно поджав хвост и прижав уши, собачка поползла прочь от хозяина. «Маскотта» (талисман аэронавта) чуралась его рук. Нобиле закрыл глаза.
Его внесли в палатку, осторожно опустили на брезент. Мариано сразу вышел, Бегоунек чуть замешкался.
— Вам что-нибудь нужно, генерал? — спросил он сочувственно.
Нобиле едва приметно повел головой: нет. Бегоунек последовал за Мариано.
— Титина! — прошептал Нобиле. Он попытался приподняться, но боль в поврежденной руке, сломанной ноге и смятой грудной клетке опрокинула его навзничь.
В палатку вошел бледный, ни кровинки в лице, Финн Мальмгрен, вывихнутая рука беспомощно повисла вдоль левой, отбитой при падении половины тела.
— Благодарю вас за путешествие, генерал. Я ухожу под воду, — сказал он без всякой рисовки, а равно и без упрека.
— Вы с ума сошли! — хрипло произнес Нобиле.
— Арктика не любит слабых, — непонятная, будто издалека, улыбка непроизвольно подергивает уголки бледных губ Мальмгрена. — Я знал, что рано или поздно так будет, и был готов к этому.
— Сядьте, Мальмгрен, и объясните, что все это значит. Откуда у вас, спутника Амундсена, такая чисто женская слабость?
— Все очень просто, генерал, — спокойно сказал Мальмгрен. — Я не имел права на Арктику: у меня слабые легкие и больное сердце. Но я не мог жить без севера. И я сказал себе: когда-нибудь жалкий организм подведет тебя, но ты не станешь обузой для спутников, ты уйдешь.
— Мне хуже, чем вам, поверьте, Мальмгрен, — глухо заговорил Нобиле. — Но я буду держаться до конца… Вы здесь нужнее меня, нужнее любого, вы единственный опытный полярник среди нас.
— Какая от меня польза?.. — Мальмгрен приподнял руку, отпустил, рука плетью упала вниз.
Трудно сказать, чем кончился бы их разговор, но тут снаружи послышался восторженный голос Биаджи:
— Она дышит!.. Богом клянусь — дышит!..
Откинулась брезентовая дверца палатки, показалось раскрасневшееся лицо Мариано.
— Мой генерал, рация работает!
— Помогите мне встать, — попросил Нобиле.
Мариано с помощью Мальмгрена подхватил генерала и потащил его наружу.
Вокруг рации, над которой хлопочет радостно возбужденный Биаджи, собираются потерпевшие. Подошел Вильери и Бегоунек, скинув на лед тюки с провизией, подполз на руках сильный, рослый Чечиони, волоча толстую ногу в лубках. Подошел с самодельным ломом в руках Цапни. Мальмгрен и Мариано принесли генерала Нобиле. Лишь Помелла все так же сидел на ледяном валуне, ожидая погребения.
— Сомневаюсь, чтоб эта жалкая коробочка принесла нам спасение, — нервно дергая худой шеей, сказал инженер Трояни.
— Ваш скептицизм едва ли уместен, — возразил Нобиле. — «Читта ди Милано» для того и стоит в Кингс-Бее, чтобы поддерживать с нами постоянную связь.
Биаджи произвел настройку. Желая проверить работу рации, он включил прием. В мертвой тиши слышно, как в наушниках возник слабый треск, усилился, сменился ровным шумом, затем в мерном дыхании воздушного океана возникла музыка: увертюра из «Севильского цирюльника». Оркестр сменился рыдающим голосом не то Федры, не то Андромахи, мгновенно исчезнувшим в джазовой песенке: «Вас махст ду мит дем кни, либер Ганс?», и тут молодая Страна Советов заявила о себе отчетливым голосом диктора, передающего материалы для газет: «О-сва-и-ва-я все большие пло-ща-ди, мы стре-ми-тель-но…»
— Нельзя сказать, что мир сильно обеспокоен нашей судьбой, — снова заметил Трояни.
Биаджи убрал прием и заработал телеграфным ключом. Тоненький лучик протянулся в безбрежность мирового пространства и забегал там, силясь найти защиту и помощь:
— Спасите наши души! «Италия», Нобиле. Спасите наши души!..
…Кингс-Бей. Радиорубка на борту «Читта ди Милано» — плавучей базы «Италии». С палубы доносятся звуки гитары. Молоденький матросик канючит, чтобы радист передал радиотелеграмму его невесте: — Дорогой друг, всего несколько слов: люблю, скучаю, твой навеки, Луччино.
— Черт бы вас всех побрал! — ругается радист. — У каждого невеста или кузина, жена или старая мама. Я всю смену выстукиваю ваши дурацкие послания и даже не пытаюсь найти несчастного Биаджи.
Тем не менее он с раздраженным видом выполняет просьбу матроса.
— Как звать твою лохмушку?.
— Пьеретта, — медово отвечает тот…
Меж тем вечерняя сиеста все громче заявляет о себе на корабле. Группа моряков и новобранцев, проходящих здесь обязательную, воинскую службу, окружила поющего матросика. Он поет под гитару милую всем итальянцам песню о ласковом итальянском солнышке, которого так не хватает в Кинге-Бее, о ласковой итальянской девушке, которой не хватает еще сильнее этим молодым горячим парням.
— Говорит «Читта ди Милано»! Говорит «Читта ди Милано»! — бормочет радист. — Перехожу на прием… Перехожу на прием!.. — И тут проникшая в радиорубку песня ударила ему в самое сердце.