Юрий Мори – Пустой человек (страница 25)

Снег сплетался перед ним в узоры, словно сгущался из воздуха в нечто плотное, материальное. Уже не видно было соседнюю башню их жилищного комплекса – только тугой белесый ком перед окнами лоджии, из которого на него, кажется, кто-то смотрел. Да, точно! Женщина. Незнакомая и… неестественная на вид: правая половина лица обрамлена светлыми локонами, приятная и молодая, а слева – жуткая обтянутая кожей маска, без бровей и ресниц. И вроде бы лысая. Наполовину.

Разливая вино, Петров отпрянул назад, к стене. Ему впервые с детства стало страшно – он не понимал, что видит. Или – кого?

Из снежного клубка, заполнившего лоджию уже внутри, протянулись две белые руки. Они крепко схватили его за плечи и словно выдернули. На себя. В холодный колючий воздух. Сигарету он в полете выронил, пока кричал и искал в пустоте опору, а вот бокал – уже пустой, расплескавшийся по пути с тринадцатого этажа, – так и остался в руке. Только разбился о запорошенный снегом асфальт внизу. Осколки блестели в луже крови, отсвечивая искрами фонарей.

Жене Федора Ильича просто не повезло.

Перед перекрестком она пыталась затормозить – это и гаишники потом подтвердили, – но все та же жуткая женская личина, в которой сложно узнать живые черты, словно просочилась сквозь лобовое стекло. Оказавшись вплотную к перепуганной супруге банкира, она поцеловала ее ледяными губами в лоб, застилая дорогу впереди. Закрывая все. Нога сама собой нажала на педаль газа, сзади страшно закричал пристегнутый Мишка. «Лексус» рванулся вперед на красный, летя чуть в сторону, на встречную. Сбоку в машину ударило тяжелое тело грузовика, сминая жесть и дробя стекла, превращая изящный джип в груду невнятного мусора. Мишку достали еще живым, он умер в больнице, на руках у Федора Ильича. Жена погибла на месте.

Все очевидцы говорили, что виновата именно она, женщина за рулем. Тормоза были исправны, да и в целом – новая надежная машина. Была.

Федор вышел в коридор и уперся лбом в холодную стену. Слез не было. Вообще ничего не было – дыра в душе. За один день он потерял всех близких людей. Всех. Лучшего друга и компаньона, жену и, главное, сына. И винить – некого.

Он не видел, как сзади его почти ударила по затылку прозрачная воздушная ладонь, узкая, женская, но эту руку перехватила другая, мужская – мол, его-то за что? Так и остался в неведении, что мог бы получить прощальный привет.

А на улице шел снег. Равнодушный ко всему, вечный. Ему было наплевать на четверо ожидаемых похорон, на спешащие в никуда машины, на фонари, окруженные зыбкими гало. Наплевать на всех нас. И две прозрачные фигуры, идущие по воздуху взявшись за руки в неведомую даль его тоже не интересовали – кому они нужны?

Разве что друг другу.

Товарищ Сорокин

Вы верите в бессмертие, товарищ? Я вот – не очень. Есть, конечно, Вечный жид. Который Агасфер, если библия не врет. Есть куча богов, якобы глядящих с небес. Может, на кого и смотрят, не спорю. Я их ни разу не замечал. Впрочем, люди и электричество с гравитацией не видят, тогда как те существуют.

Научно доказано.

Но есть еще темные места в этом вопросе, с долгожительством. В тыща девятьсот двадцать втором мне было девятнадцать лет. Возраст не самый сознательный, но уже и не ребячий. В подполье успел поработать, от полиции прятался. В восемнадцатом воевал уже вовсю: возле Питера, потом на Урал направили по партийной линии, помогать товарищу Бубенцову. В тюрьме у белых сидел трижды, один раз хотели расстрелять, спас малый возраст.

Не выгляжу я на сто пятнадцать годов? Понятное дело, дальше слухайте. Дальше больше, как говорится.

В двадцать втором годе я уже в Подмосковье с религией боролся. Заложили мы взрывчатку под церковь какого-то Христофора, что с собачьей головой. Шнур, машинка – все приготовили, но дернул меня черт пойти проверить закладку зарядов. Кто ручку дернул – Тимоха или Константин, я не знаю. И зачем – понятия не имею. Скорее всего, по глупости: оба парня деревенские, мне в подкрепление приданы.

Не то, чтоб дураки, но политически незрелые. Темные еще.

Мне повезло, что я в подвале был, иначе б сразу погиб. А так – нет. Кирпичами привалило, конечно, по голове досталось и ногу отбило. От взрыва как лопнуло что-то в воздухе, ухи заложило. Сознание потерял.

Очнулся, когда в лицо светить начали. Думал, Тимоха, раздобыл где-то фонарь, стервец, меня ищет. Он такой, пронырливый, сообразил бы. А вот и нет: стоят парни какие-то, одеты черти во что – брюки мешком, куртки с полосками железными. Ботинки, правда, хороши у обоих, на толстой подметке, прошитые. Барская обувка.

Я поднялся, как мог – голова гудит, в ушах будто ваты набили, и давай на них орать: кто такие, мол? Почему в церковь полезли во время взрывных работ? Ору, а сам себя плохо слышу. Хотел револьвером им пригрозить, да не нашел. Гимнастерка, штаны и сапоги – все мое имущество. И то гнилое какое-то. Раз, другой повернулся, гимнастерка по швам лопнула, а сапоги кусками развалились. Портянки тоже как из марли: пальцы торчат из ошметков. Ремень соплей расползся, только бляха о пол брякнула.

Эти двое назад пятятся, один коробочку перед собой держит, типа портсигара. А второй фонарем светит. Я разозлился, конечно. Мало того, что одежда у меня гнилая, так еще и револьвер куда-то делся. Одному из этих в ухо дал, тот как сноп – на пол. Портсигар его вдребезги, как стеклянный. У второго я отнял фонарь и мешок заплечный, тоже врезал, но потише. Чтобы он говорить мог.

– Где, – спрашиваю, – Тимоха с Константином?

Тот глазами хлопает, рот кривит, а ответить толком не может. Только «диггеры» какие-то сказал и все. Немцы, что ли? Так не похожи, рыла у обоих славянские.

Шпионы, небось.

– Как сюда попали? Выход где? – Вот это он понял, растолкал товарища, как мог, на плечо его взвалил, вперед пошел. И мне рукой показывает, куда вылазить.

Лезли трудно. Сперва тот, что с фонарем был, потом второй – стонет чегой-то, но лезет. А последним я. Кирпич везде торчит, ободрался я, остатки амуниции в норе этой оставил. Вылез как Адам: задом сверкаю, босиком по камням хожу. Лом лежит, лопаты. Вокруг церквушка та, только крыша вся в дырах, мусор, стекло битое кругом. На полу пятна горелые от костров, а на стене баба голая углями изображена. Страшная, как жандарм Полетаев, только что без усов. И с сиськами.

– Где, – ору, – отряд мой? Тимоха с Константином, две лошади и подвода?

Эти шпионы головами машут, несут чепуху какую-то: мол, они только раскопали подвал. Никого больше нету рядом.

Пригрозил им чрезвычайной комиссией – вообще, не поняли меня. Опять про диггеров начали болтать. Ниггеров знаю, это в Америке угнетенный рабочий класс чернокожей наружности, может, эти про них балакают? Плюнул. Заставил одного раздеться, фигурой на меня похож, а у меня с одеждой туговато. Налезло нормально, только рукава длинноваты и ботинки на босу ногу болтаются.

Стоит этот шпак передо мной, ручки–ножки тоненькие, подштанники смешные, короткие, по бедро всего. И рубаха нательная без рукавов. Точно, шпионы, у нас кто ж так оденется?

Но некогда мне, не в шапито, над уродами смеяться. Погнал их впереди себя на выход. Раздетый тут же на стекло наступил, еле идет, хромает. Но вышли. Тут я и начал понимать, что не то что-то. Деревни Малые Щигры, что рядом с церковью была, нету. Поле только, холм справа и деревья редкие. Рядом с церковью механизм стоит – для трактора маловат, на автомобиль – тоже не похож. Низкий слишком. Но на колесах.

– Куда деревню дели, контры? – у этих спрашиваю. Раздетый сел на землю, ногу свою разглядывает. Крови немного там, заживет.

Второй мне и говорит:

– Нет здесь деревни. С сорок второго года нет, как немцы сожгли.

– Немцы?! Сдурел, что ли, паря? Какие тут германцы, они сюда и не дошли.

Потом уже я задумался: какой сорок второй? Историю худо-бедно знаю, не воевали мы в сорок втором ни с кем. Англичане с китайцами сражались, было дело. За опиаты, кажется.

– А сейчас какой год? – спрашиваю.

– Восемнадцатый, – говорит. И глазками хлопает. На вид – старше меня, бороденка дьяческая, а лицо выражением как у ребенка.

– Брешешь! – говорю. Сам уже злиться начал. – Двадцать второй сейчас, ты мне пули не лей!

– Клянусь Джа, восемнадцатый! – и свой мне портсигар под нос тычет. – Сам посмотри.

Взял я коробочку, а на ней как фольга под стеклом цветная, тонкая работа. Картинка с бабой красивой. И крупно написано – 5 августа 2018. 16:42.

Я ему коробочку обратно сунул, да сам так и сел на землю, чуть второго не придавил, раздетого.

– Брехня? – спросил для формы, а сам на ботинки сижу смотрю. То ли нерусские они, то ли – из будущего, правда. А, может, и то, и другое, хрен его маму знает. И куртка эта, матерьял непонятный. И трактор, который не трактор.

– Верняк! – а сам все глазками хлопает.

– Так это что же получается: я почти сто лет в подвале проспал? Без меня всемирный союз трудового народа построили? В звездное пространство полетели? Отвечай: полетели или нет?

– Ну… Типа того, – отвечает раздетый. Хныкать перестал, разговорился. – Недавно Маск «теслу» запустил с манекеном под Боуи.

– Слышь, паря! – это я ему, строго так говорю, с чувством. – Давай по-русски говорить, если умеешь. Белых, понятно, разбили. Коммунисты во всех странах у власти? И остались страны-то или один трудовой земшар, как говорит товарищ Троцкий?